Тайна, покрытая лаком: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

II

Вот суть, вот ответ — за неимением лучшей гипотезы. Лучшая гипотеза, на мой взгляд, — караимское происхождение Пушкина — не имеет отношения к Абиссинии и вообще к Африке и не требует идиотских гипотез о путях появления Ганнибала в Турции, ибо родом он из Турции [...]. Однако эта гипотеза либо неизвестна, либо нежелательна, поскольку она отвергает устоявшуюся африканскую, столь близкую самому виновнику всего «сыр-бора», то есть Пушкину. Есть еще одна психологическая причина неприятия этой гипотезы, в том числе самим Пушкиным. Я о том скажу. Впрочем, Абиссинию В. Набоков тоже не приемлет. Эфиопское происхождение он отвергает. По праву, скажу я. Но, отвергая по праву Абиссинию, все же остается в Африке. Отвергает, конечно, с осторожностью, понимая, что все тут зыбко, как мираж в африканской пустыне, когда до оазиса далеко:

«Было бы пустой тратой времени гадать, а не родился ли Абрам вовсе не в Абиссинии; что, может, работорговцы поймали его совершенно в другом месте — например, в Лагоне (в области экваториальной Африки, южнее озера Чад, населенной неграми-мусульманами)… Можно бы призадуматься и над загадочным вопросом, отчего Ганнибал, с его пристрастием к политике, и Пушкин, с его пристрастием к экзотике, ни разу не поминают Абиссинию (Пушкин, разумеется, знал, что ее называет «Немецкая биография», русский перевод которой ему продиктовали). Бремя доказательств ложится на неверящих в абиссинскую теорию; тем же, кто ее принимает, приходится выбирать между верой в то, что Пушкин был праправнуком одного из диких и вольных негритянских кочевников, блуждавших по окрестностям Мареба, или в то, что он потомок Соломона и царицы Савской, к которым абиссинские цари возводили свою династию».

Это весьма осторожное предположение Набокова, полное оговорок и неясностей, приобрело ясность и очертания, попав в цепкие, умелые руки некоего выходца из Африки Д. Гнамманку (Д. Нияммангу), воспитанника Сорбонны. «Он не пошел вслед за «Немецкой биографией», полной апокрифических, выдуманных сведений, как это до него делали многие исследователи, — пишет Н. Брагинская, — Д. Гнамманку взял за основу тот единственный документ, в котором Ганнибал собственноручно писал о своем месте рождения, — «Прошение» императрице Елизавете Петровне…»

Это называется: «Наша песня хороша, начинай сначала». Прошение было отвергнуто Сенатом и императрицей как недостоверное. А можно ли верить Ганнибалу на слово при его уровне нравственности, тоже показано. Н. Брагинская приводит слова Марины Цветаевой: «Пушкин своим рождением разрушил все расистские теории». Да при этом проведении равенства надо помнить, что не только в добром, но и в дурном расы равны. Среди черных, как и среди белых, встречаются ловкачи, корыстолюбцы, умельцы лихо состряпать личные делишки и проч. Об этом ниже, а теперь все-таки назад, к Набокову.

Невзирая на все сомнения, Набоков все же отправился в далекое путешествие на поиски ганнибаловских корней А. С. Пушкина. Конечно, отправился на свой манер, совершая «кабинетный подвиг», проводя лишние часы, как он сам пишет, «в великолепных библиотеках Корнельского и Гарвардского университетов». В этом своем пути В. Набоков встречается, а вернее, сталкивается с другим путешественником, едущим с той же целью, а именно с Дмитрием Николаевичем Анучиным. Не во времени сталкивается, а в пространстве, потому что Дмитрий Николаевич, 1843 года рождения, умер в 1923 году. А В. В. Набоков пускается в путешествие в 1956 году. Но и в пространстве это столкновение носило своеобразный характер: оба искали Лагон, но в разных местах. Дмитрий Николаевич все-таки в Абиссинии, а Владимир Владимирович в районе озера Чад. Истина так и не была обнаружена обоими до тех пор, пока она не попала в крепкие умелые руки уроженца Чада, камерунца, воспитанника Сорбонны Диедонне Нияммангу, который, конечно же, хорошо знал эти места с их едкой пылью, знойным солнцем, верблюжьими караванами. Набоков же в 1956 году писал: «Таким образом, я полагаю, что вопрос о точном месте «Л» (Лагоны) к моменту написания этой работы остается нерешенным, но я склонен считать, что она находилась в северных областях Абиссинии, где мы бредем, поднимая книжную пыль, вслед за мулами и верблюдами дерзких караванов».

Книжные столкновения обоих путешественников, на первый взгляд, носят географический характер. Но я полагаю, что главные разногласия все-таки этнографические и антропологические. Невзирая на критическое отношение к пушкинскому «африканству», В. Набоков ищет если не абиссинца, то все-таки негра, а Д. Н. Анучин ищет семита. Смешно даже говорить, что неверие в семитское происхождение Пушкина носит у В. Набокова юдофобский характер. В то же время он, конечно, лишен и трусливого интернационализма-объективизма, наподобие приведенного мною выше «русского псевдонима»: не дай Бог, могут подумать, что мы, евреи, хотим присвоить себе русского Пушкина. Вот что в подсознании или даже в сознании подобных «псевдонимов». Невзирая на скептицизм и критику пушкинского пристрастия и пушкинской неточности, В. В. Набоков все-таки, я думаю, не может избавиться от обаяния пушкинской художественности «под небом Африки моей». Но «за неимением другой гипотезы»… Я бы добавил: за нежеланием иметь другую гипотезу, противоречащую Пушкину и его, Пушкина, уверенности в своем негритянском происхождении, чему противоречит исследование Д. Н. Анучина.

«В работе, стоящей ниже всякой критики в том, что касается истории, этнографии и географической номенклатуры, увлекшийся антропологией журналист Дмитрий Анучин (1899)…» Далее уже начинается не интересующее меня набоковское буквоедство. Но подобное заявление В. Набокова о Д. Н. Анучине является для меня загадкой не меньшей, чем происхождение Ганнибала. Я оставляю его на совести В. Набокова. Все имеет свои границы, даже снобизм, особенно когда он становится циничен. Неужели при обширной набоковской эрудиции… Как раз эрудиция меня более всего смущает: «увлекшийся антропологией журналист Дмитрий Анучин» — это все равно что сказать «увлекшийся химией Дмитрий Менделеев». [...] Если бы речь шла о бабочках, то тут еще можно было бы как-то прислушаться к спору. Но в области антропологии, где сам Набоков, вообще-то, нуль… Да и в области географии не более чем любитель.

Если Набокова не убеждает то, что уважаемая русская газета «Российские ведомости» начиная с 10 апреля 1899 года к столетию со дня рождения Пушкина из номера в номер публикует работу Дмитрия Николаевича Анучина «А. С. Пушкин. Антропологический эскиз», заглянул хотя бы в энциклопедию братьев Гранат, авторитет которой под сомнение поставить нельзя даже при крайнем снобизме. В томе третьем, начиная со страницы 251, публикуется большая статья о Д. Н. Анучине, с его портретом. Приведу отрывки: «Анучин Дмитрий Николаевич, известный антрополог и географ, родился в 1843 году, в Петербурге… По рекомендации проф. А. П. Богданова в 1876 году был командирован московским университетом за границу для приготовления к только что основанной тогда при Московском университете кафедре антропологии. По возвращении в Москву Анучин, получив в 1880 году степень магистра зоологии за диссертацию «О некоторых аномалиях человеческого черепа», был избран доцентом по кафедре антропологии. В 1884 году [...] был назначен экстраординарным профессором по только что учрежденной тогда кафедре географии и антропологии… В 1887 году — ординарный профессор [...] Удостоен звания доктора географии и т. д. Анучин состоит почетным членом Академии наук, Казанского университета, Лондонского антропологического института и многих других ученых обществ [...]» [...]

Дмитрий Николаевич Анучин, выдающийся русский ученый, никаким особенным пристрастием к еврейству не обладал, никаким особенным юдофильством и желанием сделать из Пушкина еврея, как выражаются иные, не руководствовался. Он руководствовался исключительно научными данными в области антропологии, в которой был серьезным научным авторитетом. У историка Александра Зинухова: «Антропологическое изучение физического облика Александра Сергеевича Пушкина не продвинулось ни на шаг за последние сто лет… Исследователи стыдливо обходили этот вопрос. Илья Файнберг в работе «Читая тетради Пушкина» (М., 1995 г.) ограничивается туманными рассуждениями о сложной семито-хамитской смеси, образовавшейся в средневековой Абиссинии. Д. Н. Анучин был более определенен. Известный антрополог делает смелое заявление: “Нельзя игнорировать также тот факт, что как при жизни Пушкина, так и в новейшее время личности, считавшиеся наиболее походившими на Пушкина по типу своих волос и лица, оказывались обыкновенно евреями”». Итак, об антропологическом облике Пушкина известный антрополог высказался достаточно определенно. Он не негроидный, а семитский, притом еврейский.

Есть еще одно лицо, без которого невозможно понять происхождение Ганнибала, а значит, и Пушкина: Савва Рагузинский, человек, доставлявший арапчат, в том числе и Ганнибала. В. Набоков высмеивает «Немецкую биографию», которая объявила Савву ровесником Ганнибала, одним из арапчат. «Пушкин сохраняет такую вымышленную синхронизацию возрастов этих двоих в своем среднего достоинства романе “Арап Петра Великого”: “Ибрагим”, будучи около 30 лет от роду… возвращается в 1723 г. в Петербург, он видит в императорском дворце “молодого Рагузинского, бывшего своего товарища”, которому на самом деле было тогда пятьдесят пять лет. Так кто же был этот Рагузинец с его переменчивым возрастом?» — задает вопрос В. Набоков. Набоков называет его сербским торговцем. [...] При встрече с Петром Савва именует себя греческим купцом. «Отец его Лука Владиславович считал себя потомком боснийского княжеского рода Владиславовичей (неизвестно, на каком основании), — это уже сам Набоков пишет, — графский титул… был милостью, дарованной царем Петром в признание Саввиных заслуг». Вот именно. Наподобие графского титула бывшему юнге, крещеному еврею Девиеру, в то время как на прошение о княжеском титуле Ганнибалу было отказано. Какие же заслуги дали Савве Рагузинскому графский титул и прочие почести? [...]

В 1711 году, как известно, Петр совершил неудачный поход в Молдавию. На реке Прут его армия была окружена турецкой армией. Положение было безвыходное, и армии грозило либо полное уничтожение, либо капитуляция. Петр оказался бы в унизительном турецком плену, в Россию он бы не попал. [...] Прахом пошли бы все петровские реформы, определившие будущее России, при всех ее дурных сторонах все-таки великой державы. И, конечно же, в этом будущем Пушкину места не было бы. Затхлая, пропахшая ладаном атмосфера Алексеевой Руси могла бы, в лучшем случае, обещать протопопа Аввакума. Этот момент, эта катастрофа на реке Прут, помимо прочего, угрожала еще и будущему российской культуры, угрожала Пушкину. [...] Что же спасло и Россию, и Пушкина?

Как известно, Савва Рагузинский сопровождал Петра в походе. Связи с турецкими евреями он сохранил, а они, благодаря торговле и финансам, имели большие связи при дворе султана. Министр иностранных дел Шафиров и Савва Рагузинский через турецких евреев дали большую взятку визирю. А визирь воздействовал на султана, может быть, даже поделился с ним. И русская армия во главе с Петром была выпущена турками. Без знамен, без пушек, с обязательством ликвидировать флот на Черном море, что вынужден был впоследствии исправлять лицейский друг Пушкина Горчаков, но выпустили. Более того, среди турецких требований было также оставление Россией Украины, то есть полтавская победа над шведами пошла бы насмарку. Но опять же под воздействием Саввы и турецких евреев визирь доказал султану, может быть, не без оснований, что Украина тогда опять попадет под власть Польши, опять усилится Швеция, а это для Турции будет опасней. Таким образом была спасена Петровская Россия, а значит, будущее России, и среди прочего Пушкин. Таковы анекдоты истории, которая, вообще, наука анекдотичная. [...]

Есть анекдоты остроумные, есть анекдоты тупые, вызывающие смех своей тупостью. К таким — вызывающим смех тупым анекдотам — я бы отнес «открытие» в пушкиноведении Д. Гнамманку (Д. Нияммангу) и последовавшие за тем африканские «открытия» современных пушкинистов — И. В. Данилова, Н. Телетовой и других. «В 1995 году, — пишет Н. Брагинская, — в Москве на конференции “Пушкин и христианская культура” Д. Гнамманку впервые выступил с сенсационным докладом о своих исследованиях… Летом 1999 года он сделал доклад на Мойке, 12. К нему он подготовил собственный текст “Приглашения” (поскольку изучил специально русский язык)». О великий и могучий! Скажу от себя, этот текст «Приглашения» только по стилю своему определяет серьезность открытия. И не постеснялись нынешние российские пушкинисты на Мойке, 12, повесить такое «приглашение».

Вот этот текст, с необычайной серьезностью приведенный Н. Брагинской в своей статье «ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО!!!» (это крупно заглавными буквами с тремя восклицательными знаками): «Впервые в Петербурге знаменитый Африканский Историк (это так сам о себе, причем слово «африканский» и слово «историк» с большой буквы) Диедонне Нияммангу, дает конференцию сегодня 28 июня 1999 г. с 19 часов в музеи Пушкина, на тему «Африканское происхождение Пушкина». Далее уже приписка от музея: «Диедонне Нияммангу — первый историк в мире, который доказал (sic!), что у Пушкина камерунское, а не эфиопское происхождение, как предполагали. Сегодняшний день, это доказательство является утверждением». (Как-то, дамы и господа ученые, не слишком грамматически правильно сформулировано: «сегодняшний день» — ну уж Бог с ней, с грамматикой.) «Как это ему удалось? (Вот именно — как?) Приходите и будьте свидетелями одного из важнейших моментов истории Пушкина и России». (Ни больше ни меньше.) «Адрес: музей Пушкина, Мойка 12».

Я не пришел по объявлению «знаменитого Африканского Историка» и музейной приписки к нему господ пушкинистов, научных работников, но по стилю это приглашение напоминало мне нечто подобное. Не слишком напрягая память, я вспомнил:

«ПРИЕХАЛ ЖРЕЦ!!!

знаменитый бомбейский брамин (йог) — Сын Крепыша —

Любимец Рабиндраната Тагора

Иоканаан Марусидзе (заслуженный артист союзных республик).

Номера по опыту Шерлока Холмса. — Индийский факир. —

Курочка невидимка. — Свечи с Атлантиды. — Адская палатка. —

Пророк Самуил отвечает на вопросы публики. —

Материализация духов и раздача слонов.

Входные билеты от 50 к. до 2 рублей».

На афише-объявлении был изображен Остап Бендер в шароварах и чалме. Не знаю, был ли изображен на афише в музее Пушкина «знаменитый Африканский Историк» Диедонне Нияммангу и сколько стоил входной билет, но по стилю и по духу — очень похоже. С той лишь разницей, что в объявлении Остапа Бендера, которое он хранил вместе с другими необходимыми для работы предметами в акушерском своем саквояже, в подтексте умная насмешка и едкая ирония над дурачинами и простофилями, а объявление Диедонне Нияммангу такого насмешливого подтекста лишено. Наоборот, оно полно серьезного наглого пафоса. Хотя, как известно, от ума идешь в управдомы, а от наглого пафоса в профессора Сорбонны. «Этой забавой я пользуюсь очень редко, — сказал Остап. — Представьте себе, что на жреца ловятся больше всего такие передовые люди, как заведующие железнодорожными клубами». В данном случае на «знаменитого Африканского Историка» поймались такие передовые люди, как заведующие музеем Пушкина на Мойке и прочие пушкинисты. «Работа легкая, но противная, — сказал Бендер. — Мне лично претит быть любимцем Рабиндраната Тагора. А пророку Самуилу задают одни и те же вопросы: “Почему в продаже нет животного масла?” или “Еврей ли вы?”»

Насчет масла не знаю, но насчет «еврей ли вы», точнее, еврей ли Пушкин, ответ дает, конечно, он сам.

Пушкин не еврей, потому что он им не может, не должен быть. Он может быть эфиопом, негром, эскимосом, монголом, татарином, японцем, гималайским верблюдом… Кем угодно, только не евреем. Почему? Во-первых, он сам этого не хотел. Этого ему еще не хватало при стольких врагах. Ну, мало ли, что сам не хотел. Рождение и родителей не по желанию выбирают. Даже Христос не выбирал. Отец, конечно, национальности не имеет. Но мать-то — еврейка. Ну, Христос — это общемировое. А Андрей Первозванный? Еврей из Вифании, покровитель России. «Мы пред врагом не спустили славный Андреевский флаг». Андрей — это все-таки тоже нечто свыше.

А Пушкин — наш.

И к тому ж писал «жид» и прочее. Ведь писал? Да, писал. Антисемит? Писал: «Русский глупый наш народ». Русофоб? Писал всякое. Писал о своем враге Булгарине: «Будь жид — и это не беда». Писал: