— Изигард Шиэллос, — выпаливаю я последний вариант, и меня окружает непроницаемой тьмой.
— Ложь! — грозно и требовательно укоряет вопрошающий и звучит это так, что не переживи я сотню-другую стычек на ковре у директора пансиона непременно бы покаялась и слезливо заверила б что больше так не буду.
Вскидываю глаза, надеясь отыскать допрашивающего меня магистра. Голос мне незнаком, так хоть полюбуюсь.
— И, тем не менее, это единственное имя, которое вы от меня услышите, — словно со стороны слышу я свой голос, а дальше произношу то, о чем даже не подозревала: — Свод Изрияна в целях безопасности и сохранения династий не предусматривает открытия истинного имени сторонним особам. Только с разрешения предтеч. У вас есть такое разрешение?
И если в начале этой пламенной речи я удивлена, то с каждым вырвавшимся из уст словом все четче осознаю присутствие брата.
«Трей, не мешай! Я и сама справлюсь!», — возмущаюсь я этим бесцеремонным вторжением. Это если он за меня говорить может, то, что дальше? Будет руками и ногами шевелить? А потом и вовсе тело займет? Мысль кажется абсурдной, дикой и пугающей.
«Ты первая начала!» — без грамма раскаяния отрезает брат.
Но подумать над этим категоричным утверждением не дает следующий вопрос:
— Что вы делали после выбора?
— Оправился в свою комнату.
— Один?
— Нет.
— Кто вас сопровождал?
Перечисляю имена, вспоминая, кто был со мной возле дверей.
«Развлекайся, сестренка. Не буду мешать. Да и у меня тут дельце нарисовалось», — усмехнулся Трей, где-то в середине перечисления и исчез из моей головы.
— Это все?
— Все, — и снова стены вспыхивают черным.
— Ложь! — шипит допросчик.
Пожимаю плечами, исправляя формулировку:
— Если не считать магических существ, то это все.
— Магиков? Кого именно?
— Фенира и цербера, — совершенно правдиво отвечаю я.
— Ах, вы тот самый….
И потекли бесконечные вопросы, перескакивающие с одного на другое. Иногда неожиданные, иногда удивительно предсказуемые. Не представившийся магистр с дотошным интересом ковырял все, что произошло вчера, выкручивая мной сказанное так, что впору было расплакаться. Или расхохотаться… Особенно, когда речь дошла до происшествия в душе.
— Вы приняли душ и отправились спать? — доверительным тоном, поощряя меня к откровенности, поинтересовался магистр.
— Да, — ответила я, думая, что такое незначительное событие как моя истерика к делу не имеет никакого отношения и вряд ли стоит упоминания.
Но черный дым взвился по сторонам, хмыкнула, признаваясь в том, в чем парни обычно даже под пытками не сознаются, мне же было все равно:
— Я немного порыдал перед сном.
Дым не исчез, все также клубился черными тучами, окутывая меня тьмой, и я, недовольно поморщившись, продолжила:
— Если быть точнее закатил истерику.