Жизнь продолжается…: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Наш старинный дом с бойницами окон стоял в глухом переулке, терявшемся за главной дорогой. Особняк был красив строгой, выверенной красотой прошлых лет, потемневшими от времени кирпичами, подогнанными друг к другу так плотно, что иголку не вставить, зубчатой линией кровли. Старожилы рассказывали, что до революции дом принадлежал богатому купцу или помещику. После победы красных приехал инженер, произвел какие-то манипуляции и замеры, за неделю возвели картонные стены, и дом принял новых жильцов – всего десять семей. Каждая квартира была уникальна. Нам «повезло» жить на веранде, тонкие стены не держали тепла, на зиму отец заклеивал окна пленкой, но все равно дуло из всех щелей и углы цвели зеленым, несмотря на топившуюся печку, жара которой не хватало на обогрев комнату с почти четырехметровыми потолками и малюсенькой кухоньки. Нижние соседи заняли конюшни и складские помещения, еще несколько семей поделили бальный полукруглый зал с рядом узких панорамных окон. Из десяти семей, только наша и Ромкина были молодыми. Все остальные – либо одинокие старушки, либо пары божьих одуванчиков.

Семья Черновых жила на другой стороне дома, затрудняюсь представить предназначение их «апартаментов». В комнату вел узкий «аппендицит», выполнявший функцию прихожей и кухни. Черновым повезло. Потолок их квартиры был немного выше нашего, и они умудрились сколотить второй этаж, на который вела крутая деревянная лестница. Потолок второго этажа был настолько низким, что даже нам, детям, приходилось опускать голову. Когда я родилась, Ромке Чернову не так давно стукнуло три, и он очень меня ждал, потому что других детей в доме и в радиусе нескольких километров не наблюдалось.

Дом был ведомственным, относился к санаторию. Тетя Люся, Ромкина мама, летом трудилась официанткой, а зимой, когда шумные отдыхающие покидали «моря», мыла спортзал и продавала билеты в санаторский кинотеатр. Еще они с дядей Борей, Ромкиным папой, давали концерты самодеятельности в клубе санатория. Тетя Люся и еще несколько немолодых соседок пели русские народные песни, дядя Боря аккомпанировал на баяне. Низенькая, полненькая пергидрольная блондинка тетя Люся с перманентной завивкой, несколькими золотыми зубами и римским профилем в кокошнике смотрелась, мягко говоря, нелепо. Из-за того, что дядя Боря играет «на этой штуке», как выражалась тетя Люся, ей приходилось браться за любую работу. Если дядя Боря не «играл на этой штуке», то «бил баклуши». Что такое баклуши, мы с Ромкой не знали, но думали, что это что-то важное, такое же основательное и серьезное, как и сам дядя Боря, которого мы уважали и побаивались. Он был всегда не в духе, и под горячую руку ему лучше было не попадаться.

У моего папы юыла не такая интересная работа, как у дяди Бори, он был всего лишь инженером и баклуши не бил. В выходные что-то чинил, мастерил или рубил дрова. Дядю Борю же в любое время суток можно было найти в сарае, где он лежал на старой пружинной кровати и смотрел маленький черно-белый телевизор. Моего папу мы с Ромкой любили. Он был добрый, всегда улыбался и делал Ромке «насеку» – брал за ногу и переворачивал вверх тормашками. Ромка визжал и заливался смехом. Причина такого восторга была мне непонятна. Только повзрослев, я узнала, что загадочное слово «насека» означало гимнастику.

За домом находился «сад» – несколько старых, одичавших яблонь, плодами которых, наверное, лакомился еще помещик. Они заросли сорняками по самые кроны. Вообще-то сад был поделен на участки, по одному участку на квартиру. Но старикам было не до земельных работ, а у молодых не доходили руки. Зато здесь было раздолье для нас с Ромкой. В сад вела длинная деревянная лестница, с которой Ромка бесстрашно прыгал вниз, заставляя меня жмуриться от страха. В саду проходили все наши игры, яблони обносились еще до того, как успевали созреть и были гораздо вкуснее покупных. Здесь вообще была целая уйма всего вкусного. Например, «кисличка» – нежные розовые цветочки, от которых во рту делалось кисло, «колбаски» – побеги роз, очищенные от шкурки, они прекрасно утоляли голод «пиратов». Все эти «вкусности» для меня неизменно оканчивались инфекционкой. Ромкин желудок, мне кажется, был способен переварить гвозди без всяких последствий.

Зимой, когда оставалась позади «инфекционка», а «пиратам» все сложнее было добыть себе еду, Ромка угощал меня хлебом с маслом с сахарком – деликатесом, лучшим лакомством на свете. На плите остывал оставленный тетей Люсей суп, в сковороде исходили паром котлеты, а мы поглощали один бутерброд за другим, а по вечерам стойко сносили ругань мам. Бесконечные кишечные инфекции, видимо, не проходили для меня даром. Я была бледна, худа и очень плохо ела все, кроме пиратской еды. По этой же причине меня забрали из садика. Домашний ребенок, в садике я кричала диким голосом, лила крокодильи слезы и на фоне нервного стресса стабильно выташнивала обед себе на платье. Если нянечка ловила меня с полной тарелкой у кастрюли с надписью «помои» и возвращала доедать нетронутое второе, я прятала еду в выдвижной ящик стола. Спустя несколько дней мою хитрость, конечно, обнаруживали – по запаху. В садик в срочном порядке вызывалась мама. И меня, немедля, забирали домой – закармливать борщом и котлетами. Я сопротивлялась, мама настаивала. Однажды ее терпение лопнуло, и тарелка с борщом оказалась у меня на голове. Горячей воды в доме не было, раз в неделю жители посещали баню. Была зима, мама, чертыхаясь, натянула на меня колготки, сапоги и шубу с шапкой. До самой бани я оглашала улицу воплями, получая подзатыльники от сердитой мамы. Но есть лучше я от этого не стала. Наступала весна, «пираты» с гиканьем совершали набеги на старые яблони, осенью гостеприимно распахивала объятия инфекционная больница.

Мы с Ромкой росли, наши игры уже не ограничивались «садом». Ромка разведал лаз в санаторий, который находился через дорогу. В санатории не было интересней, но на каждом шагу подстерегала опасность – мог засечь сторож или кто-то из соседей. Нас так ни разу не засекли, но от этого не становилось менее опасно.

Ромка был бесстрашен и смел до безрассудства. В санатории росло много хвойных деревьев, Ромка забрался так высоко, что мне пришлось задрать голову, чтобы рассмотреть его худенькую фигурку. Он сидел, обхватив руками и ногами ствол, и почему-то не спешил назад. «Вот это отвага», – завидовала я, трусливая до дрожи в коленках. Ромка сидел подозрительно долго.

– Машка, – наконец раздался с дерева его тонкий голосок, – беги за папкой, мне иголки попу колют.

Я бросилась к сараю.

– Дядя Боря, дядя Боря, – срывающимся голосом лепетала я, – там Ромка, на дереве, ему иголки попу колют.

Пока дядя Боря раскачался, пока достал длинную деревянную лестницу, я в нетерпении прыгала вокруг, вилась волчком, поторапливая соседа.

– Быстрее дядя Боря, скорее.

Пришлось обойти забор вокруг и зайти в ворота санатория. Ни дядя Боря, ни, тем более, лестница, в лаз бы не пролезли. Мой герой сидел в той же позе и был заметно бледен. То ли боялся высоты, то ли отца. Понимал ведь, что влетит.

Когда мне было года три-четыре, Ромка впервые покусился на мои «прелести». В прямом смысле слова. Мы играли в паровозик, Ромка «пристроился» сзади. Я старательно выговаривала: «Чух, чух», когда меня пронзила нечеловеческая боль. Ромка ухватил меня за задницу зубами. На мой крик сбежались соседи. У меня на попе расцвел огромный синяк, у Ромки на спине – шрамы от отцовского ремня. Уже через час Ромка был прощен и мы, громко хохоча, падали со спинки дивана на пол, переплетаясь всеми конечностями.

Мы не могли друг с другом, постоянно ссорились, Ромка доводил меня до слез. Но и пяти минут не могли друг без друга. Часто я сама была виновата, дразня друга новой игрушкой.

– Не дам, не дам, – кричала я, улепетывая от Ромки со всех ног.

Он меня быстро догонял, и добыча оказывалась у него в руках, а потом, растерзанная, у моих ног. Я рыдала, Ромка – ликовал. Но с каждой новой покупкой все повторялось.

Мне было чуть больше трех, Ромке – шесть. В семье Черновых ожидалось пополнение. Я его ждала. Его, или ее, неважно. Ромка променял меня на целую ватагу пацанов из соседнего двора. Они с улюлюканьем проносились мимо, я, сидя на лавочке со старушками-соседками завистливо смотрела вслед. Мне в их взрослых играх не было места.

Ванечка родился, когда я уже потеряла всяческую надежду дождаться его появления на свет. В отличие от худого, угловатого очкарика-Ромки с заклеенным лейкопластырем «глазом», Ванечка рос очаровательным карапузом. Он умильно ковылял на полненьких ножках и смотрел на мир огромными глазами цвета летнего неба. Все бабушки нашего дома были очарованы и взяты в плен пухлыми ручками в «перевязочках». Они готовы были тетешкаться с малышом с рассвета до зари. К тому же Ванечка оказался почти беспроблемным ребенком, в отличие от озорника Ромки. Надо признать, шутки последнего не всегда были смешными. Весной, в одном из стаканчиков с рассадой огурцов бабы Нюси вырос цветок. Старушка сочла это явление чудом, носилась по соседям, демонстрируя диковинку. Пока не дошла до тети Люси. Ромка не выдержал и заржал. Надо ли говорить, что бабушка Нюся была смертельно обижена на «гадкого мальчишку». Ромка выслушал длинную лекцию на тему жестокости детей. Лекция, видимо, не достигла цели, потому что вскоре Ромка смертельно обидел бабу Маню. Он подкрался к ее старой Мотьке, когда собака грелась на солнышке с кружкой и «стал производить странные действия». Баба Маня оказалась бойчее бабушки Нюси и притащила сорванца за ухо к матери. Всхлипывающий Ромка с трудом смог объяснить, что посмотрел по телевизору передачу про корову и решил «подоить» Мотьку. Собаку перспектива дойки не обрадовала, так же, как и бабу Маню с тетей Люсей. Вечером дядя Боря взялся за ремень. Ромка ненадолго присмирел.

Пришла весна, Ромка осваивал новые горизонты с мальчишками, за внимание Ванечки мне приходилось бороться с бабушками. Я совсем приуныла, жизнь утратила краски, весь мир был против меня. Ванечка начал лепетать первые слова. Бабушки совсем потеряли голову.

– Люся, надо Ванечку помыть, – кричали они в окно.

– Пусть походит, – отмахивалась вечно занятая тетя Люся.

Ванечка быстро смекнул что к чему.

– Пусть походит, пусть походит, – лопотал он к полному восторгу старушек.

Летом случилось чудо. Неугомонная тетя Люся устроилась спасателем на санаторский пляж. Мир снова обрел краски, вернулся смысл жизни. Теперь Ромка и Ванечка были моими все дни напролет. Не знаю, как тетя Люся, я была в восторге. Мы искали клады в песке, плескались в теплом, ласковом море, с утра до вечера лакомились фруктами, которыми местные за копейки торговали неподалеку от пляжа. Рай, да и только. Любимой Ромкиной игрой была «бомбочка». Он с моей помощью полностью зарывался в песок, так, что выглядывала одна вихрастая голова. Я начинала аккуратно откапывать. Стоило мне ненароком его задеть, как Ромка «взрывался», к нашему восторгу в воздух летела туча песка, осыпая нас с головы до ног. Счастливое время.

В выходные мама, тетя Люся, Ромка, Ванечка и я ездили на дачу к тете Люсиной маме. Сорок минут в переполненном чихающем автобусе, поднимающем облака пыли, потом минут двадцать пешком по солнцепеку, перейти через висячий мост, и мы на месте. Моста я жутко боялась, судорожно цеплялась за веревочные перила, стараясь ступать осторожно, чтобы не расшатать хлипкую конструкцию. Ромка, наоборот, упирался обеими ногами в доски, хватался руками за веревки и, что есть силы, раскачивал мост, громко хохоча.

– Ромка, пошли, – окликала тетя Люся.

Оставив пожитки на даче, мы неслись на речку. Кидали полотенца на бетонную площадку – остатки старого, разрушенного стихией моста, и торопились зайти в воду. Вернее, заходили мы с Ванечкой. Я вздрагивала от прикосновения холодной воды и мгновенно покрывалась гусиной кожей. Ромка нырял прямо с площадки. Я каждый раз жмурилась. Река в этом месте была глубокой, дна не достать, да еще и течение сильное. Ему все было нипочем. Если я долго не решалась зайти, Ромка начинал брызгаться.

– Прекрати, – визжала я. Куда там? Ромка брызгался еще сильнее.