Поворачиваюсь в сторону Чернова, встречаюсь с его любопытным взглядом, который изучат моё лицо. Внимательно. Жадно. Он смотрит так, как прежде не смотрел… С интересом. Ему действительно была интересна моя реакция. Или важна?
— Значит Мила была права, тебе это действительно нравится? — его брови слегка приподнимаются.
Нравится? Серьёзно? Я занималась танцами с самого детства. На занятия меня привела мама. Она ходила на каждое моё выступление. Радовалась всем моим успехам. При чем даже не самым лучшим.
И я занималась. Танцевала. Но потом… Потом мамы не стало.
Когда у меня было очередное выступление, я ждала отца. Мне было так важно, чтобы он пришел. Чтобы посмотрел. Чтобы после просто меня обнял и сказал, что я у него самая лучшая. Самая талантливая.
Но он не пришел. Не смог. Из-за проклятой работы у него не получилось. А я не смогла станцевать танец до конца. Забыла связку. Из-за слез на глазах упала и подвернула ногу. А когда отец пришел домой, и я спросила почему его не было… Он сказал, что вообще не видит смысла туда ходить. Что я занимаюсь ерундой. Что танцульки — это бесполезная трата времени.
И я больше туда не пошла. Не смогла пересилить себя. Не смогла проглотить обиду на отца…
А сейчас я держала абонемент в школу танца. Именно к той, кем я восхищалась не один год. Чернов сказал, что Мила ему помогла… Она знала. Знала, как я была помешана на танцах Завадской. Она участвовала в танцевальном шоу. Заняла первое место. У этой девушки был свой стиль. Такая хореография, что я смотрела на ее танцы с открытым ртом.
Ему сказала Мила… Но не просто же так? Он интересовался? Спрашивал? Зачем?
— Спасибо, — пытаюсь сдержать в себе те эмоции, которые нахлынули на меня за пару секунд. Глаза щиплет от предательских слез. И я, не сдержавшись опускаю взгляд вниз и прижимаю к себе абонемент.
Пускай это пустяк. Возможно, он даже не приложил особых усилий к этому подарку, но мне безумно приятно держать его в руках.
Глава 20
Мои глаза изучают меню. Скользят по позициям, все блюда в меню знакомые, и даже есть мои любимые. Вот только есть особо не хочется. Я настолько взволнована, что просто уверена, мне даже кусок в горло не полезет.
Голод притупляется нервозностью. Этот поход в ресторан не просто так. Я уверена.
И Чернов сегодня какой-то другой. Совершенно. Я бы не сказала, что мне это не нравится. Но это как минимум настораживает.
— Мне надоело сидеть взаперти, — посчитав до трех я закрываю меню и смотрю на Чернова. В отличие от меня он изучает блюда с большим интересом. Вот у кого все в порядке с аппетитом. — Я уверена, что мы можем прийти к какому-то компромиссу.
— Теперь ты сможешь ходить на танцы, — он даже не смотрит на меня. Кажется, обед его интересует намного больше, — считаю это хорошим компромиссом.
— По часу, три раза в неделю? — меня бесит его спокойствие. Бесит то, что он даже не может на меня посмотреть.
— До сегодняшнего дня у тебя не было и этого, — наконец он закрывает меню и смотрит в мои глаза, — ты не умеешь ценить то, что имеешь. Тебе всегда мало.
— А я в принципе не понимаю какого черта меня заперли в четырех стенах, — подаюсь вперед и сжимаю пальцами край стола. Впиваюсь ногтями в столешницу.
Я и правда не понимаю за что меня наказали. За то, что я переживала за парня, который по моей выходке получил в лицо? За то, что хотела убедиться, что с ним все хорошо? За человечность?
И все равно все получилось очень плохо. Моя попытка все исправить, только усугубила ситуацию. Диму отправляют как можно дальше. Я не удивлюсь, если он уедет из страны. Меня же закрывают в доме и не выпускают даже в магазин.
Даже когда, я решила покошмарить охранников и сказал, что мне нужны средства женской гигиены, они привезли их мне за полчаса. Сказав, что мне запрещено выходить даже за такими покупками.
— За непослушание. Я тебя предупреждал. Но ты решила, что я с тобой шутил. Играл в игры.
— Ты не можешь запретить мне общаться с людьми. Выходить на улицу. Ходить в кино или в магазины.
Я уже была готова перечислить весь список того, что он не может мне запретить, как Глеб подался вперед. Его лицо не выражало никаких эмоций, а глаза обдавали холодом. Ну в принципе, это было его привычное состояние.
— Могу, если каждый твой поход хоть куда-то, может тебе навредить. Могу, если ты не умеешь разбираться в людях и не понимаешь, кто может тебе навредить, а кто нет.
— Кто и чем мне может навредить? Димка, которого ты искалечил? Одногруппницы?! — мой голос начинал срываться на крик, а люди за соседними столиками начали с любопытством на нас оборачиваться.
— Разговор окончен. Эта тема закрыта. Хочешь свободы? Докажи мне, что ты взрослая и можешь нести ответственности за собственные поступки. А до этого все твои слова не будут иметь никакого эффекта. Пока что ты ведешь себя как избалованный ребенок.
Он снова откидывается на спинку кресла и открывает меню. А меня начинает подкидывать от ярости, перемешенной со злостью.