Адгезийская комедия: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В мае у нас отменили ОГЭ и выставили отметки по текущим. Удалёнка была лафой и халявой, всё можно подглядеть и списать, а первую неделю многие, в том числе и я, сделали вид, что удалёнка равно каникулы. Сейчас учителя прошаренные: камеру им включай, на перекличку отзывайся, так ещё попробуй не пришли дэ-зэ, сразу получишь отповедь, что ты «бездельник». Отмазы, что камера сломалась или интернет пропал, или телефон разбился – не катят. Мы по-прежнему, как весной, игнорим, придумываем и жалуемся. Но учителя освоились в наностратосфере, никто теперь нытьё не слушает, говорят: «Что-то техника такая же, как вы. Отключается, когда надо, и включается тоже». «Что интернет пропал? А мне показалось, просто камера выключена, вы ж в сети были» − это мне, это я забыла сеть выключить, когда ушла прочь от ненавистного экрана… Не прошла отмаза, жаль. А весной у нас в классе одной девочке «четыре» поставили только за то, что у неё вся семья переболела коронавирусом. Главное вовремя переболеть и поплакаться на камеру (не забыв при этом поставить камеру под нужным углом, чтоб лицо поизмождённее) – и «четыре» ни за что обеспечено. А сейчас хоть сто раз переболей, не удивишь никого.

Год плох не у всех, у девятиклассников точно не худший год. Особенно у тех, кто владел и до того умением списать и сделать вид, что всё знает, у кого текущие оценки по триместрам были высокие и кто был на хорошем счету и до пандемии. Это, как вы понимаете, не я. Но школа занимает в моей жизни «деревянное» четвёртое место. Плавание, спортлагеря, любовь, после уж – наискучнейшая школа.

Весной я поняла, что жизнь многих людей зависит не только от внешних причин. Ты всегда один со своими мыслями. Внешнее накладывается на внутреннее, мыслей становится изрядно много, ну то есть слишком уж, в общем, настолько много, что я просто не могла заставить себя пошевелиться, когда узнала, что бассейн закрывается. Разочарование. Рушились все планы, рушилась вся жизнь. Депрессия плюс тоска. Ну и панические атаки до кучи, они начались летом, когда я переехала на месяц-другой в квартиру к бабушке в городок Веретенец. Собственно, о своём пребывании там я и буду рассказывать. Но прежде введу в курс дела.

Зовут меня Мальвина. Не надо смеяться. И, да, я не крашу волосы, никогда не красила и не собираюсь. Имя не такое уж и смешное и не самое редкое. Мама была очень обязана бабушке, папиной маме. Бабушка Галя предложила «Мальвину» − мама не посмела перечить. Имя происходит от цветка мальвы, а мальва по-гречески – малахит. Бабушка у меня – геолог, была геолог, сейчас её нет. Так что предложение имени вполне себе ожидаемое от геолога, который всю свою жизнь занимался камнями – минералами и рудами. Малахит – красивый минерал, он стоял у бабушки в серванте за стеклом среди других камней. Зелёный такой с белыми прожилками. В Эрмитаже есть целая малахитовая комната, я там была на экскурсии, когда мы на соревы ездили. Сказов много уральских про малахит и другие камни, а ещё про страшный колодец, откуда появляется девушка с огромными голубыми глазами. В детстве я сто раз представляла себя этой девушкой. Мы с бабушкой любили про Огневушку-поскакушку, Серебряное копытце. Но бабушка не читала мне про Медной Горы хозяйку, ей было очень жалко Данилу-мастера и всех мастеров, бабушка говорила, что они все рано умирали: в уральских горах много пород, которые выделяют вредные вещества, плюс рудная пыль. Человек этим дышит и портит лёгкие. У бабушки в серванте всё было в камнях, отполированные с одной стороны и серо-грязные угловатые с другой, они напоминали саму жизнь: внешнее благополучие напоказ, тяжесть и груз проблем с изнанки. На антресолях у бабушки лежали в газетах просто камни, без полировки, и многие газеты сыпались в руках, когда мы эти антресоли разбирали – это вредные пары разложили бумагу, пропитав её.

Мальвина. Кто-то говорил: Мальвина! ух ты, здорово! А кто-то: Мальвина-Мальвина, где твой Буратино? Про Артемона убогие шутки я не стану пересказывать. Я своё имя не любила. Но куча ещё на свете разных плохих имён, кроме Мальвины, не мне одной мучиться приходиться. Есть, там, Дуня – ужасное на мой взгляд имя. Есть… Нет, не буду больше писать. А то прочитает какая-нибудь условная Дуня, найдёт своё имя, и дальше закроет файл. Хоть я и пишу для потомков, но жалко, что человек так и не узнает, в какую заварушку я попала из-за глупой обиды на имя. А я попала в паранормальную заварушку!

Бабушка Галя – папина мама. Мама очень быстро с папой развелась. Я папу и не помню. Он тренер по карате и завёрнулся на буддизме или ещё там каких-то самурайских философиях. С мамой у него, как он потом написал в графе «причины развода» − «не было точек соприкосновения». Я – не в счёт. Я всё-таки считаю себя не точкой, а дочкой.

Бабушка Галя после папиного ухода за поиском истины в другие города и государства с нами общаться не переставала. Видно у папы и с бабушкой Галей не было общих точек соприкосновения, раз она так всем сердцем полюбила меня и маму. Мама вспоминала, что когда бабушка Галя стала приезжать и меня-личинуса навещать, папа перестал спать, мучился бессонницей. С бабушкой Галей он общался сдержанно, не ругался, но по общению незаметно было, что она его мама. Он уверял, что его мама продала душу дьяволу, и теперь, появившись в их молодой семье, протопчет адскую дорогу и здесь. Мама, честно, испугалась. Не бредням про ад, а тому, что вышла замуж за психа. В общем, несладко ей пришлось тогда, в плане там мыслей, подозрений.

Мы с мамой живём в длинном-предлинном доме, в него когда-то заселяли строителей. Мама ответила папе, что их дом и без бабушки был сущий ад, а папа обиделся.

Тогда мама сказала папе: ты что забыл как мы с тобой познакомились?

А познакомились они так.

Однажды вечером на пустыре за нашим домом, который сейчас давно застроен, на маму напали, и не сказать, чтобы поздно она домой возвращалась: обычно возвращалась, но зимой темнеет рано. Странные были и преступники, избившие маму ногами по лицу. Денег в сумке лежало совсем мало, она сразу им всё отдала, но какие-то нелюди, забрали всю сумку с документами, что не характерно для воришек. Мама долго лежала лицом в сугроб, приходя в себя, что оказалось самым верным решением – ведь к гематомам надо сразу приложить холодное − безо льда фингалы и синяки по лицу быстро расползаются, увеличиваясь в разы. Мама рассказывала, что от обиды, одиночества, беспомощности и жалости к себе решила замёрзнуть и умереть. Но кто-то сердобольный её заметил и позвонил в «скорую». Мама рассказывает, что расплакалась от этого поступка неизвестного. Хотя мама в принципе никогда не ноет.

Мама лежала в челюстно-лицевой вся на лицо сине-красная и пила через трубочку супчик в столовой три раза в день: на завтрак супчик молочный, на обед супчик грибной, на ужин – кисельное пойло. И такие странные, мама вспоминает, люди были в этом отделении. Все в багровых тонах, с гематомами, мычащие, беззубые – челюсти поломаны же. В больничном подвале они дружно курили, общались жестами, издавая дружелюбные и жалостливые звуки как звери, а не люди. Самое большое впечатление на маму произвёл этот туманный от круглосуточного дыма подвал, он ей часто потом снился вместе с теми курильщиками, друзьями по несчастью.

После выздоровления мама записалась на бокс. Ей так насоветовал в письме один новоиспечённый кавалер из их челюстно-лицевой; он при выписке написал маме что-то вроде любовного письма, с предложением руки и сердца, приложил свой адрес. Писал, что маме просто необходимо побольше читать, чтобы понять обидчиков и не озлобляться. Мама до сих пор хранит это письмо. Оно написано нереально красивым строгим и каким-то старинным почерком – так пишут в старых фильмах, макая перо в чернила. Письмо совсем небольшое, всё по делу, без соплей: про любовь и про книги – человек, видно, понимал, что мама не станет отвечать ему, просто рискнул, чтобы потом не жалеть, что не сделал. В письме небольшой список книг. Они все лежат у мамы в ящике под кроватью. Она читает их на ночь. Читает и перечитывает только их. Я же читаю кое-что по программе, очень хорошо засыпается. Но летом выпадало свободное время, и от скуки я читала мамины книги из ящика. За всю свою пятнадцателетнюю жизнь я осилила пока только три: с пятого по седьмой класс я читала «Графа Монте-Кристо», и даже перечитывала некоторые места, с седьмого по восьмой – «Молчи грусть», и перечитала два раза, а совсем недавно я осилила «Мастера и Маргариту»; не могу сказать, что я в восторге, эта книга какая-то странная, чужая − там побеждает тьма, а хороший человек проигрывает, и ещё получается, что всем аукается их поведение без всякой там мести, как в «Графе Монте-Кристо». Хоть ты злодей, хоть и не злодей, а просто глупец, хоть прекрасный душевный чел – все в чём-нибудь да виноваты и все получают по самое не горюй. После этой книги, у меня вдруг промелькнула мысль, навеяло приснившимся мне в то же приблизительно время кошмаром, что расплата-то за разные мои недружелюбности может и нагрянуть. Но мама брала эту книгу полистать чаще других не из-за этих смешных сцен с глупыми людьми и дьявольской свитой, она перечитывала всегда одну и ту же главу, это и по страницам было заметно. Там, где Мастер снимает дом и знакомится с Маргаритой. Ну, я и без замусоленных страниц знала, что мама тоскует по папе.

Мама познакомилась с папой как раз в спортивном зале на боксе, он вёл там занятия, и почти сразу же он её познакомил с бабушкой Галей. Мама вышла замуж. Папа предупреждал маму перед свадьбой (свадьба, судя по фоткам, была шикарная), что её будущая свекровь иногда сильно не в себе и у неё изредка едет крыша, она считает нас потомками барона Веретенца, в честь которого назван город, откуда они все родом, в остальном же она женщина «вполне разумная». Папа переехал к маме в Москву. Маму мою поначалу тоже тяготили приезды бабушки Гали и звонки − мама с 15-ти лет живёт самостоятельно, она из старинного русского города, который описан в былинах, а былины эти печатают во всех учебниках литературы за 7 класс. Мама старшая в многодетной семье. То есть в былинном городе у меня много родни. Но я их ни разу не видела. Это вообще неважно про них, так к слову написалось. Ну так вот: маму тяготили приезды бабушки Гали и звонки – ведь папа всё маму пугал каким-то адом, но потом мама привыкла, а когда она привязались к бабушке Гале, папа обиделся и бросил нас. Мама вспоминала, что когда папа от нас уехал, каждый сосед и даже не сосед считал своим долгом спросить, где муж. «Только немой не спросил», − грустно улыбалась мама… Бабушка Галя после папиного отъезда за поиском истины в другие города и государства всем сердцем полюбила меня и маму. Она рассказала маме, что папа был звездой школы (в Веретенце очень хорошая школа, там учатся дети геологов и инженеров механизмов для прокладки метро), но после школы его стали преследовать видения. В школе он прессинговал других. Ну и наложилось, что папа занимался единоборствами: дрался он, не без этого, и серьёзно так. А побитые им якобы потом стали напоминать о себе во снах, в каких-то полуведениях. То же происходило и в институте, была драка, был скандал, якобы папа кого-то чуть не прибил, случайно понятно. Долго можно писать о папе, он все фото свои бросил у нас, все школьные альбомы, даже тетради, я их иногда листаю, рассматриваю. Много у меня мыслей по этому поводу, но это всё бесконечно долго можно описывать, и это вообще неважно, то есть важно, но не так чтобы для моей истории.

Мама моя зарабатывает неплохо. Мама шьёт. На заказ. Раньше работала в цеху, но давно уже шьёт только дома. Это более прибыльно, если клиенты есть, а если нет, то плохо. Она швея или портниха – кому как нравится. В нашем районе все дома просто жилые, а наш дом – коммуналки квартирного типа, для строителей было организовано, которые этот район давным-давно строили. Мама моя получила комнату, когда стала обшивать строительных начальников. Мама уже работала в Доме моды и одна из маминых клиенток, вручила ей ордер на комнату. А когда я родилась, эта же клиентка стала строительной чиновницей, и сделала так, что комнат у мамы в общаге стало две – ведь я родилась, и папа тогда переехал к нам. В общем, живём мы, я считаю, прекрасно на последнем девятом этаже. У нас с мамой вроде как квартира. Третья комната всегда стоит закрытой. Когда-то в ней жил дедок, очень хороший и добрый, плиточник-облицовщик-каменщик, потом он умер. И его многочисленная родня безуспешно пытается честно разделить эту комнату уже лет десять. А мы с мамой живём как короли и в ус не дуем. Только шумно у нас в доме. Пьянки, гулянки и иногда бутылки из окон летают.

Мама рассказывала, что очень долго привыкала здесь жить. Каждому ж надо спросить, как ты здесь оказалась. А мама вообще ни разу не строитель, она не могла сказать, что, вот, помогли ей с комнатой, за её швейные способности помогли, в благодарность. Мама не может сказать: я – уникум, меня вот так ценят. И поэтому мама отмалчивалась. Слухов ходило много, за глаза её (а иногда и в спину) как только не обзывали. Но маме тогда было всё равно, она с утра до вечера пропадала на работе в доме моделей, а после работы шила халтуру той начальнице из министерства, которой была обязана, обшивала всю её семью и всех знакомых этой начальницы.

Июнь − время выпускных платьев. Мама дипломатично называет большинство заказчиц «полными», или «большими», или «крупными». На выпускном всем охота хорошо выглядеть и платьем понтануться, если больше нечем. И даже если ты королева красоты с идеальной фигурой, тем более хочется всех ещё и платьем ошарашить, уничтожить, убить − чтобы все остальные почувствовали себя уродами в платьях с китайских сайтов и до конца жизни вспоминали настоящее платье, как глоток свежего воздуха в сером дурмане аммиачных газов, до конца жизни бы ахали и скрипели зубами от зависти.

В детстве мама отдавала меня бабушке в мае, чтобы больше заработать за лето, а забирала в сентябре, когда открывался садик. Обычно детей отдают на лето бабушкам на дачу, или в деревню, или везут на курорт. Но я жила у бабушки в квартире. Веретенец − не очень далеко от Москвы. В Веретенце зелено, огромные деревья у домов, и озеро есть в лесу, а на пруду в самом центре города − кувшинки летом как ковёр, и розовые, и белые, и в синеву. А ещё – камни. Им выложен берег вокруг пруда, вроде ограждения. Таких огромных валунов красных, с жёлтыми прожилками, вы не встретите больше нигде, кажется, что это окаменелые солдаты, их целый взвод и они сторожат кувшинки. Я очень любила Каменный пруд и центральный парк, мы с бабушкой по вечерам там гуляли.

Бабушка иногда пересказывала мне историю города и конечно же уверяла, что наш предок барон Веретенец, и я верила. Памятник барону стоял рядом с администрацией, в конце аллеи. Мы с бабушкой всегда ждали день города и торжественные мероприятия. Мы стояли у камней, я видела только поднимающийся флаг, на нём был нарисован символ Веретенца – солнышко в лифте, а по кругу рамочка из листьев – дубовых и липовых. Но бабушка объясняла, что это совсем не солнышко, а шахта и шестерёнка. Шарики, много шариков, летели в воздух под музыку. День города праздновался в конце лета. Приезжала мама, уставшая с тёмными кругами под глазами – после сезона выпускных шёл сезон свадеб. Мы проводили в нашей «исключительно женской компании» три дня, и я прощалась с бабушкой до следующего года. Три лета, три замечательных дошкольных лета, три маленьких счастья длиною в беззаботное детство. Я тогда была совсем другой: светлой, открытой, отзывчивой, наивной и доверчивой. А потом началось… Гм… Впрочем, доверчивой я уже и тогда не была. С памперсов была упрямой. Но главное, что до школы я никого не унижала, даже в саду я гнобила редко, за дело и самых-самых тупых.

Глава вторая. Человек в ботфортах

Бабушкины истории о Веретенце я не любила, как чувствовала, что всё это добром не кончится, но слушала учтиво, всё-таки любимая бабушка рассказывает. А мама просто обожала бабушкину историю, она была просто очарована Веретенцом. Когда-то давно она участвовала в конкурсе дизайнеров и сшила целую коллекцию «Веретнец» на тему метро, прокладчиков и подземелий. Но никакую премию и призёрство не получила, она говорит, что демонстраторы, ну манекенщики еле согласились надеть вещи, а жюри сказало, что мамина коллекция − плагиат. Мама очень расстроилась – ведь она вручную расписала чёрный шифон серебристой краской. Бабушка успокаивала, убеждала маму, что на конкурсе всё куплено, там все свои, и что главный приз – швейная машина с программным управлением всё равно досталось той клуше, которая вышивает, машинка-то была для вышивки. Бабушка забрала все мамины костюмы для любительского театра, а нам подарила шикарную книгу из краеведческого музея − тяжёлую, с картинками и толстыми страницами. Я так боялась этой книги, убрала её в мамин заветный ящик под кровать, сунула книгу на самое дно…

− В старые времена на месте Веретенца было городище, − рассказывала бабушка, − а потом деревни. И усадьба барская там, где сейчас администрация, и церковь там, где и сейчас церковь, церковно-приходская школа на месте дома культуры. Ну ремёсла по домам – делали прялки, очень хорошая древесина в Веретенце. Коровы паслись там, где сейчас новый город, птица разная бегала. Всё как везде: поместья, усадьба, крестьяне. Ну и дрязги вокруг трона. Боярину Веретенцу имение пожаловал сам Юрий Долгорукий, Веретенец – это прозвище по названию места. В петровские времена потомок самого первого Веретенца впал в опалу и убёг за границу. Но разных не прямых потомков осталась много, и Веретенец всё время кому-нибудь переходил по наследству. Постепенно деревни пришли в запустение, веретёна и прялки стали выпускать в далёких мануфактурах, а не в родных избах, недалеко стали прокладывать железную дорогу. После реформы освобождения крестьян случился бунт − крестьяне возмутились огромными суммами, которые им надо было платить за свободу, они все хотели строить железную дорогу, а их не отпускали с земли, требуя выкуп. Вся семья владельца усадьбы была убита, родственники наотрез отказались ехать в разоряющееся и заложенное имение. Об этом из газет узнал барон Веретенец, седьмая вода на киселе, но потомок того, который сбежал при Петре. Он мог бы остаться в Литве, там его опальные предки прекрасно прижились и разжились за полтора столетия, но наш барон был бедовый, страшный авантюрист, карточный шулер, и немного мошенник. Ему льстило, что он может стать хозяином имения, а деньги на выкуп имения из заклада собирался выиграть в карты. Если вдруг что, он мог сбежать обратно, даже паспорт ненастоящий у него имелся.

− Бандит, да, бабушка?

− И да, и нет. Он был образованный, инженер, да ещё из древнего рода. Понятие чести для него не пустой звук, – дальше бабушка пускалась в родословную, уверяла, что он её родственник. − Барон был не женат, и не собирался, но фамилию свою внебрачному сыну, твоему, Мальвинушка, прапрадеду дал, не забывал его.

− Этот барон сразу стал ходить и пробовать грунт, изучать его. Он как чувствовал: деньги лежат под ногами. Первым делом он снарядил крестьян снимать слои грунта. Пахать-то было проблематично в Веретенце.

− Почему, бабушка?

− Село Веретенец как проклятое. По весне − на полях, в поместье, повсюду из земли появлялись булыжники, валуны – ну, камни. Иногда высотой до метра, чаще меньше! Почему тут и прялки-то стали делать. Деревьям подземный валун мешал. Выжившие деревья, часто изогнутые уродливым образом, были незаменимы для прялок, особенно для веретён – веретено же вертится быстро, оно гладкое-гладкое, ну в общем… качественная тут древесина, даже хвойные − ель, сосна, а уж про липу и говорить нечего.

− А почему камушки лезли из земли?

− Не камушки, а глыбы. Когда-то давно тут перемещалась и взрывалась земля. Сейсмическая активность мезозойской эры.

− Какой эры?