— Товарищ Алмазов умеет обращаться с аппаратом, — быстро сказал Ежов.
Но человек не уходил. Видно, не принято было доверять проектор чужим. Ежов достал из портфеля пленку, намотанную на бобину.
— Вы свободны, — сказал Сталин. — Если товарищи из госбезопасности все умеют делать сами, дадим им попробовать.
Шавло откровенно рассматривал Сталина. Тот оказался темнолицым, рябым и почти седым, и потому смотреть на него было неловко. Как на известную красавицу, которую ты невзначай застал раздетой, в одном халате, с ненакрашенными губами и незамазанными морщинами. Сталин почувствовал его взгляд и, оторвавшись от наблюдения за тем, как готовят к показу проектор, обернулся к Мате и по-кошачьи уперся в него медовыми зрачками, застыло улыбаясь.
— Вы уже, наверное, смотрели этот фильм, товарищ Шавлов, — сказал он, — и вам неинтересно смотреть его снова?
— Интересно или нет, к этому фильму не относится, — ответил Шавло.
— Посмотрим, — сказал Сталин, как бы заранее не соглашаясь.
Сталин склонил голову, и Ежов подхватил это движение, карикатурно склонив свою хорошенькую головку.
— Я хочу заметить, Иосиф Виссарионович, — звонко произнес он. — Мы все, свидетели испытаний, были охвачены радостью и гордостью за нашу страну, которая открывает такие возможности перед человеком.
Сталин приподнял бровь, будто не все понял и хотел переспросить наркома, но передумал и стал раскуривать погасшую трубку.
— Товарищ Алмазов, — произнес он, пыхнув душистым дымом, — закройте шторы, если все готово.
— Все готово, — сказал Алмазов.
Он быстро подошел к окнам и стал одну за другой сдвигать тяжелые шторы. Остальные молча ждали. Каждое погасшее окно было ступенькой к темноте.
В комнате стало почти совсем темно.
Алмазов вернулся к проекционному аппарату.
— Начнем, товарищи? — Голос Сталина прозвучал сам по себе, вне его темного силуэта.
— Поехали, комиссар, — сказал Ежов.
Проектор застрекотал, как швейная машинка. Загорелся экран. Почему-то долго он был ярко-белым, хотя по нему проскакивали какие-то линии и пятна. Затем показался общий план испытательного полигона, как его увидела кинокамера с крыши института.
— Вы видите, — сказал Ежов, — обстановку на полигоне перед началом испытаний.
Шавло видел, как затухает и разгорается красный огонек трубки Сталина.
— Пускай говорит Матвей Ипполитович, — сказал Сталин.
«Он заранее узнал мое имя и запомнил его, — подумал Матя. — По крайней мере он ко мне относится серьезно. — Он представил, как Сталин, мирно попыхивая трубкой, листает его дело. — Чего там только нет — в моем личном деле! Наверное, я бы сам удивился, прочтя какие-то страницы…»
Общий план. Теряющееся в тумане снежное еще поле тундры. Правда, кое-где по нему пошли проплешины, да видны многочисленные колеи, оставленные бестолково гонявшими по тундре машинами и танками. Центром этой картины был небольшой европейский, вернее всего, немецкий городок — издали можно было различить кирху, здание ратуши и две узкие короткие улочки, дома на которых чуть не касались друг друга верхними этажами.
Город был нереален, как декорация сумасшедшего режиссера.
— Мы решили сделать центром испытательного стенда макет части города в натуральную величину, — сказал Шавло.
Он замолк и услышал, как стрекочет проектор и быстро дышит Ежов. Наверное, нарком простужен. Сейчас он откашляется. Ежов глухо, придавленно кашлянул.
— Немецкий город, — с торжеством отличника уточнил Сталин. — Я полагаю, что это не случайно.
— Не по русскому же городу бить, — сказал Ежов и закашлялся.
— Правильное наблюдение, — сказал Сталин. — Продолжайте, академик.
Обращение не польстило — в конце концов, Сталин мог думать, что руководители таких больших проектов всегда академики. У Шавло в шараге работали четыре академика, там были несчитаные профессора и членкоры и один член Британского королевского общества. Все были покорны и ему, и любому охраннику.