— Нет, я только за себя, но с уважением. А если ты, дурак, что-то думаешь, то ты и есть дурак, — сказал Ахмет.
— Я ничего не думаю, — сказал Андрей.
— Я сегодня уеду, — сказал Ахмет. — Нечего мне возле вас крутиться. И вообще вы мне все надоели — слишком тонко организованные натуры.
— Спасибо за заботу. Я не ожидал тебя здесь увидеть.
— И недоволен?
— Доволен и очень тебе благодарен за все.
— Наконец-то догадался спасибо сказать. Только мне твое спасибо не нужно. Ты лучше Лидочке спасибо скажи.
— Почему?
— Будь моя воля, дождались бы тебя в Ялте. Ничего бы с тобой не случилось.
— Вот уж верно, — улыбнулся Андрей.
— Ну и что? — воинственно произнес Ахмет. — Не каждый же день тонут транспорты! Один утонул, и хватит. А ты хорошо плаваешь.
— Надо было тебе удержать Лиду в Ялте, — сказал Андрей. — Ведь могло быть, что мы не пошли бы в Батум.
— Если бы да кабы, — заметил Ахмет, — то мой друг лежал бы на дне Черного моря.
Андрей пожал плечами — спорить не хотелось. Почему он должен быть всем благодарен? Они ждут благодарности.
— По крайней мере я бы ни о чем не беспокоился.
— Не капризничай, герцог, — заметил Ахмет, гладя указательным пальцем черные усики, которые совсем ему не шли и делали лицо хитрым. — Мы четверо суток тащились по Черному морю от одного грязного порта до другого на самой вонючей рыбацкой шхуне в мире. Ты знаешь, как пахнет попорченная скумбрия? И каюты там нет — только тряпкой отгородили от кубрика, а в кубрике трое мужчин, не считая меня, — так твоя Лидочка спешила, чтобы тебя снова не упустить. Мне стыдно, герцог.
— Тем более мне неприятно, что из-за меня вы пошли на такие жертвы, — упрямо, подавляя стыд, сказал Андрей.
— Чарльз Гарольда читал? — спросил Ахмет. — Очень на тебя похож. Одинокий, и никто не понимает.
— Чайльд Гарольда, — поправил Андрей. — Это знает каждый гимназист.
— Да я болел, — сказал Ахмет. — У меня была скарлатина, когда вы изучали лорда Байрона.
— Что-то вы много болели, Керимов Ахмет, — передразнил Андрей Дылду, — придется мне побеседовать с вашим отцом.
— Ой, господин надзиратель, — взмолился Керимов Ахмет, — мой папа такие больные, такие несчастные, такие бедные! Пожалейте меня!
Ахмет так чистосердечно завопил, что во внутренний двор выбежала мадам Ахвледиани и замерла, запрокинув седую птичью головку, а дверь в галерею открылась, оттуда высунулся батюшка в черной сутане и с распущенными по плечам волосами, с расческой в руке — вид у батюшки был крайне женственный и голос оказался очень высоким.
— Господи, — сказал батюшка, — ни минуты покоя.
Он машинально продолжал причесывание волос, медленно водя гребнем во всю длину прядей.
— Дети, — сказал Андрей сурово, — ну прямо дети! Попрошу разойтись по классам. Не позорьте меня.
— Вот именно, — сказал батюшка и ушел внутрь комнаты, как рыбина в глубину.
Когда они пошли в город, то в магазине мужского готового платья братьев Захариади они увидели знакомого батюшку, с волосами, заплетенными в длинную, но жидкую косицу. Батюшка покупал себе брюки с красными лампасами. Он стыдливо объяснял продавцу, что брюки — для брата, живущего под Ставрополем, но Ахмет тут же придумал драматическую историю о роковой любви батюшки к одной казачке, из-за чего тому приходится переодеваться казаком.
Они купили Андрею приличный костюм и всю остальную одежду, а Ахмет от себя, хоть Лидочка и возражала, небольшой, из натуральной кожи несессер.
— Это тебе на целый век, — сказал он Андрею.