– А, городской, опять здесь? – Михаил Иванович узнал Антона.
– Приехал вот, решил проверить, как идёт розыск.
– А не ты ли, племянничек, квартирку тёткину обнёс? Смотри, как странно совпало. Приехал и квартирка пострадала.
– Мне это зачем?
– Откуда же я знаю, может драгоценности тётушкины искал. Не нашёл и разозлился.
– Вы сами верите в то, что говорите? Какие драгоценности, вы мне тётку разыщите.
– Разыщем, разыщем, не переживай.
Пока полицейские работали, Антон и Клавдия Олеговна молча сидели на старых стульях в углу.
– Определили, что пропало?
– Да так сразу и не скажешь. Вроде ничего, просто разбросано.
– А ничего, так и дела никакого нет. Может полтергейст бушевал, – хохотнул Михаил Иванович. Знал бы, как он близок к истине.
– Это что же, и дела заводить не будете? – Не выдержала Клавдия Олеговна.
– Пока не будем. Повезло тебе, городской, – обращаясь к Кислицину, – вот уж как трупец старушки обнаружим, тогда и дельце заведём. Догадайся, кто у нас первым подозреваемым будет?
Антон слушал этого медведя, и липкий страх опутывал тело. Как же он ненавидел себя в этот миг, как презирал это своё молчание!
– Миша, Мишенька, – в Клавдии Олеговне проснулась учительница, – как же не стыдно тебе, сынок? Ведь в школе хорошим мальчиком был.
То ли упоминание при коллегах и заезжем «городским», что был когда-то мальчиком, то ли остатки детской совести проявили живучесть, но Михаил Иванович смутился, отвернулся, что-то быстро зашептал молодому полицейскому.
– Пойдём мы, будет что новое – сообщим.
– А ведь и правда, откуда что берётся, ведь неплохой мальчишка был. Учёба, конечно, ему не давалась, да он и не старался особо, но ведь открытый, ясный.
«Ясный, слово-то какое точное подобрала. Чему удивляться, он и сейчас ясен, понятен, без особых рефлексий, с неуклюжестью тайфуна, – мысль эта Антону не понравилась, и он тут же вступил в спор с собой, – а ты-то, трусость свою прячешь. Струсил, имей совесть признаться».
Неизвестно, куда бы завела его эта дискуссия, если бы не Клавдия Олеговна.
– Антоша, ты уж прости, что так к тебе обращаюсь.
– Ничего, обращайтесь.
– И ты меня лучше тётей Клавой зови., как-то так ближе. Вот подумала, я могу прибраться-то или надо этот ужас оставить? Только одна там не останусь, попрошу внучка. А может ты бы на пару часов задержался? Так спокойнее.
– Разумеется, останусь.
Из Антона получился плохой помощник. Он постоянно отвлекался на томики книг, разбирая многочисленные пометки, оставленные рукой тётушки.
На обложке тома Льва Толстого цитата, сделанная, похоже, совсем недавно: «Истина, выраженная словами, есть могущественная сила в жизни людей».
– Антон, Антоша, опять…
Клавдия Олеговна подняла на молодого человека посиневшее лицо. Трясущимися руками она протягивала тетрадь, вымазанную чем-то белым, похоже, мукой.
– Ещё один дневник?
Кислицин открыл последнюю страницу, всё тот же убористый почерк, те же учительские ровные строчки. Дата последней записи совпадала с датой исчезновения.