Пепел и пыль: читать начало книги онлайн

Зато я понимал: он первым ее бросил, дав ее высочеству пинка под зад. Если бы она успела раньше, они «остались бы друзьями», а так он окончательно ее оскорбил – ведь у нее имелось столько предложений получше.

Его начало преследовать странное, непонятное невезение. Портилось здоровье – вдруг оказалось, что у него зачатки диабета, садится печень. Что-то нехорошее начало твориться с сердцем. В его профессии либо маршируешь, либо получаешь пулю в лоб, так что пойти в больницу он не мог. Рекламные кампании, в которых он участвовал, заканчивались полным фиаско. Положение его было достаточно устойчивым, поэтому с работы он не вылетел, но дела шли скверно. С какого-то момента все, к чему он прикасался, превращалось в пепелище, что доводило до невроза. Хуже того, неудачи стали преследовать всех женщин, к которым он имел отношение. Работая в рекламном бизнесе, он не имел проблем с девушками, которым казалось, что кувыркания на матрасе из «Икеи» способны помочь им в карьере. Странности начались, когда одна из них погибла в автокатастрофе, еще одна перевернулась на водных лыжах и оказалась в инвалидной коляске с парализованными ногами, а третья перебрала снотворного. Это не были пламенные союзы, скорее случайные знакомства, но походило на то, что если какая-нибудь девица выскользнет из трусиков на его койке, ей гарантирован билет на экспресс по ту сторону радуги в течение месяца.

Лучше всего свидетельствовало о состоянии нервов моего племянника то, что он начал во всем видеть проклятие бывшей спутницы жизни. Точнее, я сразу бы так подумал, но я чокнутый. Для него же подозрение, что в глубине души он верит, будто бывшая втыкает булавки в восковую куклу, означало, что он распрощался с разумом.

Я слушал молча, мрачно поигрывая бокалом. Дело начинало понемногу приближаться к территории, на которой обычно пребываю я, и мне это не нравилось.

Потом в его жизни появилась совершенно новая женщина – такая, какую он должен был встретить давно. На этот раз не модель и не кто-то вроде того – она занималась компьютерной версткой, и все, что ни делала, для него являлось откровением. Она любила смеяться, могла запеть на улице, если у нее возникало такое желание, и ее нисколько не волновало, что подумают люди. Павла она воспринимала как подарок судьбы, а не как необходимое зло или ступеньку в карьере. Свободное время она посвящала разнообразным радостным хобби, которым тотчас научила и его. Она любила парусный спорт и подводное плавание, а пиво хлестала как чешский солдат.

Мой племянник ожил. Они вместе поселились в ее маленькой квартирке, но это уже была не съемная холостяцкая комнатушка, а двухкомнатная квартира на переоборудованном чердаке. Павел наконец распаковал коробки с книгами, перестал питаться бульонными кубиками и пиццей. Летаргия подошла к концу.

Парень был счастлив как никогда в жизни, но ничего не мог поделать с пугающим ощущением, что проклятие по-прежнему висит над головой и его счастье в любую секунду прервется. Сколь бы иррациональной ни была подобная мысль, он жил с мрачной тенью за спиной, подсознательно ожидая удара.

Прошлое не давало о себе забыть: бывшая звонила почти ежедневно с очередными требованиями, шантажом или обычными ругательствами. Он привык относиться к этому спокойно, зная, что у него есть некая опора.

Идиллия продолжалась около двух месяцев – до прошлой среды.

Ему пришлось уехать на два дня, чтобы руководить съемками в Кракове. Он уезжал полный худших предчувствий и убежденный, что в воздухе висит нечто дурное. Автомобиль с его съемочной группой не врезался в грузовик, на них не напали, он даже не поплатился поносом за съеденный в придорожном кафе суп с требухой. Во время съемок прожектор не свалился ему на голову.

А потом он вернулся домой. На следующий день начинался отпуск, были планы поехать на Крит.

Дальше его голос сорвался, снова начали дрожать руки, а слова давались с трудом.

Его девушка, Магда, не ответила на звонок домофона. Когда он начал открывать дверь в квартиру, оказалось, что та заперта изнутри. У них имелся замок, который изнутри запирался не ключом, а иначе. Его можно было открыть, но после некоторых усилий. Павел провозился несколько минут, прежде чем понял, что дверь заперта с другой стороны.

В этот момент у меня у самого возникли дурные предчувствия. Дело не в том, что я предчувствовал дурное, поскольку я это и так ЗНАЛ, а в том, что у меня появились собственные подозрения. Такое случается крайне редко, но то, что он рассказывал, походило на нечто, когда-то мною виденное. Что-то из моей профессии.

Он рассказывал как перед судом – короткими сдавленными фразами, внешне без эмоций, деревянным голосом робота, будто воспроизводя стершийся в памяти кошмарный сон. Когда он открыл дверь, внутри было тихо, только лилась вода. В ванной клубился пар, но в полной до краев ванне никто не лежал. Магды нигде не было видно. Мой племянник закрыл краны и вошел в комнату.

Сперва он увидел рисунки на стенах. Коричневые примитивные изображения покрывали каждый фрагмент оштукатуренной стены – спирали, глаза, отпечатки ладоней, зигзаги, стрелки.

Магда лежала на кровати, в пропитавшейся красным постели, широко раскинув руки и ноги, привязанные к опорам кровати широкой серебристой клейкой лентой. Павел мог лишь догадываться, что тело принадлежит его девушке. Он не мог объяснить, что с ней, собственно, сделали, кроме того, что сделано это было ножом. Помнил лишь отдельные кадры, будто серию слайдов с полицейской камеры. Ее волосы вместе с кожей, прибитые над кроватью, похожие на ползущего по стене черного лохматого зверька. Ее грудь, лежащая на сервированном к ужину столе. Приборы, салфетки. Грудь со следами зубов. И кровавые каракули на стене.

Он помнил свое бессвязное бормотание в трубку. Язык, словно онемевший кол в кажущемся чужим рту. Собственный крик, отражающийся от стен и потолка. Крик, которым он давился, прижимая к себе освобожденное от пут тело. И что-то, чего он не мог описать.

Холод. Внезапный ледяной порыв ветра, от которого кожа покрылась инеем. А потом появилась фигура. Черная, смазанная, будто сдвинувшаяся фотография. Силуэт вышел прямо из покрытой каракулями стены, облаченный в нечеткую, черную, словно дым от горящей шины, мантию. Лицо у него отсутствовало – лишь птичий клюв, как маска врача времен эпидемии чумы. Еще Павел увидел, что из каждой руки вырастало по одному желтоватому искривленному острию.

У меня вспотели ладони, я чувствовал, как моя гортань медленно заполняется ледяной ртутью.

Я знал, что увидел мой племянник.

Я называю их скексами. И знаю, где они живут. Вижу их с детства. Их привлекает внезапная смерть. Но они никогда не появляются по эту сторону. Почти никогда.

Обычные люди никогда их не видят.

Почти никогда.

Потом он помнил двор, пульсирующие голубые вспышки огней на крышах полицейских машин. Сильные руки, хватающие его за плечи, топот множества тяжелых ботинок по лестнице, лица высовывающихся из-за дверей соседей. Маслянистый блеск на черных стволах. Мигание фотовспышек. Толпа суетящихся в доме мужчин. Шершавое, оливкового цвета одеяло, которое набросили ему на плечи. Грохочущие жестяные голоса из раций. Уколы и тихие, но настойчивые вопросы полицейского психолога. Жирные следы черной кальки, когда у него снимали отпечатки пальцев.

Транквилизатор успокоил его, залив пылающую часть мозга химическим, полным пустоты фальшивым облегчением. Он ответил на вопросы.

Его увезли на скорой, где он сидел на сложенных носилках, глядя на размытые огни города. Желтые и красные блики на залитых дождем стеклах.

Тем временем стянутые со всего района патрули искали высокого худого мужчину в черном плаще и обшаривали мусорные урны в поисках белой птичьей докторской маски.

Павел провел в психиатрической клинике три дня. Посттравматический шок. После уколов он перешел на таблетки, после чего уже был в состоянии есть, спать и отвечать на вопросы следователей.

Следствие прошло в экспресс-темпе. Чумного Доктора, как его назвали в рапорте, не нашли, зато нашли только что выпущенного из закрытого центра тюремной психиатрии Стефана Дурчака – невысокого, лысеющего, в толстых бифокальных очках. До прошлой недели он тринадцать лет пребывал в закрытой лечебнице, имея на своем счету два убийства несовершеннолетних и три поджога. Когда его выпускали, он представлял собой клинический случай успешной терапии.