Патриарх Гермоген: читать начало книги онлайн

Особое внимание в царском указе уделялось детям: «А которые новокрешены прижили с некрещеными… детей, и они бы тех своих детей крестили ж, а которые татаровя и чуваша и черемиса не крестятся, и они бы их поотпускали или роспродали татаром и черемисе и чуваше».

Для смутьянов, которые предпочтут воспротивиться реформе, припасены более суровые меры. Тех, кто не пожелает крепко держаться веры, слушать поучения митрополита и духовных отцов, воеводы должны были наказывать. «Вы бы… велели смиряти, в тюрму сажати, и бити, и в железа и в чепи сажати», а иных — отправляли к митрополиту, а он бы им «чинил епитимьи», — велит Москва казанским воеводам. Но применение драконовских методов оставлено для особых случаев. Упор делается все же не на тюрьму и кандалы, а на проповеди и поучения духовенства. Новокрещенов призывают «приходити… к Ермогену… часто… поученья его слушати и [их] держатися».

В отношении мечетей, устроенных вопреки официальному запрету, делалось строгое распоряжение: «посметать» и впредь не давать ставить^{68}.

Сколь адекватными были суровые меры Гермогена и русских властей для Казанской земли? На сей счет даже в самой Церкви ведется осторожная полемика.

Один церковный историк с чувством явного неприятия старается отодвинуть Гермогена от жестких действий Москвы в религиозной сфере. По его мнению, едва ли их можно относить всецело к Гермогену. Скорее, такова воля царского правительства^{69}. Другой напоминает: «Главным мотивом таких суровых мер была забота о спасении новоприобщенных». Кроме того, подобные меры «были в духе тогдашнего времени и не только в России, но и по всей Западной Европе, где они проводились строже, как, например, в случаях применения знаменитого постановления Аугсбургского религиозного мира — чья страна, того и вера… или как столетием позже во Франции при отмене Нантского эдикта. Справедливость требует сказать, что в России суровые меры правительства осуществлялись гуманнее: переселенцев из уездов в Казанскую слободу приказывалось наделять землями из татарских, а татары получали земли новокрещеных; если этого обмена нельзя было устроить, то переселенцы получали земли из ближайших к Казани дворцовых и, таким образом, вознаграждались за убытки по переселению»^{70}.

Полемика, думается, не завершена. А для наших дней она важна исключительно.

Современный читатель вряд ли всегда поймет смысл действий Гермогена. И никакие сравнения с европейским варварством, столь обычным в религиозной сфере, ничего не объясняют, ничего не извиняют. Дело тут не в том, сколь груба и жестока была тогда Европа. Не в том, что Русская церковь могла дать и католицизму, и радикальным силам протестантизма 100 очков вперед по части отношения к иноверцам.

Дело тут в другом. Хотелось бы напомнить: речь идет вовсе не об иноверцах?..

Новокрещены, кем бы они ни являлись до принятия Христовой веры, после него — православные. Иными словами, паства Гермогена, и не только его, но и любого из иереев казанских. А когда пастырь видит, что от веры, которую он обязан оборонять, в умах и душах остается самая малость, когда он видит натиск на веру извне, когда он видит полное небрежение ею со стороны самих неофитов, он обязан сначала увещевать словом, а потом принять любые меры к исправлению такой «кривизны». Хотелось бы подчеркнуть, любые! Если он этого не сделает, то погубит и их души, и свою.

Православие на Казанской земле многие принимали, желая обрести для себя больше легкости, больше привилегий и больше возможностей общественного роста под властью монархов-христиан. Получив такую возможность, некоторые новокрещены сочли, что «сделка» завершена и более можно не трудить себя духовными усилиями. Но всё это — лукавство! Гермоген напомнил: вера, помимо всего прочего, еще и груз обязательств, принятых на себя до самой смерти. Раз впрягшись, надо тащить его до конца. Иные варианты неприемлемы. Митрополит Казанский никого не грабил, не терзал, не лишал благ — сверх того, что любой верующий сам добровольно соглашается отдавать Богу.

Если обстоятельства сложились против христианина, если ему трудно следовать духовному долгу, а сам он ленится противостоять внешним тяготам, тогда власть церковная помогает ему, изменяя эти самые обстоятельства, убирая от него внешние тяготы. Иногда это очень болезненный процесс.

Но горькое лекарство не перестает быть лекарством.

Гермоген — большой «книжник» и крупный духовный писатель русского Средневековья. Так писали о нем как те, кто испытывал к святителю почтительное отношение, так и те, кого он раздражал, огорчал, злил. Даже прямые недоброжелатели его не осмеливались отрицать склонность Гермогена к «винограду словесному», знания его и просветительские заслуги.

Дореволюционный историк церкви С. Кедров высказался веско: «Его творения изобличают в нем человека с глубоким религиозным чувством, хорошо знающего Священное Писание, церковную и гражданскую историю, первую — по преимуществу агиологическую литературу, каноны, церковные уставы»^{71}.

Ныне даже звучат голоса, что святителя «специально готовили к его роли» — просветительской, миссионерской. Дескать, не напрасно он получил «образование… значительно выше среднего для монахов и архиереев XVI века»^{72}.

Пребывая на Казанской архиерейской кафедре, Гермоген много писал. Два его произведения уже упоминались выше: во-первых, «Житие Гурия и Варсонофия, казанских чудотворцев» со службой на обретение их мощей; во-вторых, «Повесть (сказание) о явлении и чудесах иконы Казанской Богоматери» (сохранился автограф). К последней прилагались стихиры и «Канон Пресвятой Богородице Казанской».

Возможно, Гермоген создал и краткий вариант «Сказания», отправленный духовенством Ивану IV^{73}.

Святитель располагал келейным собранием богословских книг, необходимых в постоянной работе. Ему принадлежали рукописный сборник с текстами поучительных слов Симеона Нового Богослова и ряда других сочинений; «Толкования» на 16 ветхозаветных пророков (создан в 1599–1600 годах), Евангелие тетр, оболоченное бархатом; уже упоминавшийся сборник с «чинами» перевода иноверцев в православие (написан в 1598-м)^{74}.

В середине XVI века родилась знаменитая «Повесть о Петре и Февронии». По форме повествования она представляет собой настоящий приключенческий роман. Однако глубинная суть ее куда как серьезнее: «Повесть…» заключала в себе трактат по этике и богословию православного супружества, построенный на основе сложной системы символов и ассоциаций^{75}. Это литературное произведение стало в Московском царстве настоящим «бестселлером», оно обрело народную любовь, его без конца переписывали для новых и новых читателей. Гермоген, как сторонник консерватизма в церковной литературе, переработал «Повесть…», придав ей больше соответствия канонам житийного стиля. Кроме того, он добавил в текст напоминание о греховности человеческого рода, создав тем самым новый смысловой акцент. Об этом извещает одно из старейших изданий «Повести…»: «Божиею милостию смиренный Ермоген, митрополит Казанский и Астраханский, потрудихся написать моею бренного рукою Житие благоверных князей Петра и Февронии, Муромских чудотворцев, от [7]102-го лета и соверших 7103 в марте месяце», — сказано там^{76}. Если перевести даты от Сотворения мира, привычные для русского книжника, в принятое ныне летосчисление от Рождества Христова, станет ясно: митрополит Казанский работал над текстом между сентябрем 1593-го и мартом 1595 года. Трудно сказать, ограничился ли святитель редактированием «Повести…» (об этом сообщает приписка) или же действительно переписал объемистое повествование от начала до конца.

При Гермогене в Казани работала типография. Неясно, когда она появилась: то ли уже после того, как Москва обзавелась большим и благоустроенным Печатным двором и смогла «поделиться» оборудованием, то ли, напротив, еще до московской. Последнее выглядит не столь уж невозможным делом: «крещаемая» область требовала колоссального количества церковных книг, прежде всего богослужебных; отчего же не решить эту проблему, основав типографию? Завоз тяжелых и громоздких книг из Центральной России — дело дорогое, долгое… Россия знает несколько изданий без выходных данных (так называемых «анонимных»). Все они относятся к 1550 или 1560-м годам. Казанские книжки печатались тем же шрифтом, что и некоторые из них. Так где же располагалась «анонимная типография» — в Москве или Казани? И кто ее основал? Нет четкого ответа на эти вопросы. Но одно, во всяком случае, ясно: митрополит Казанский Гермоген активно пользовался услугами печатников. Так вышла в свет созданная им Служба Казанской иконе Божией Матери^{77}.

То, что делал Гермоген как «книжник», сопоставимо по масштабу с тем, что делал он как архиерей. Кажется, лишись он высокой власти, с удовольствием предался бы в келье писательским трудам. Бог весть, не стал бы в таком случае даже более знаменит, чем ныне — пастырским служением?!

Церковный администратор высокого ранга, Гермоген обязан был работать с «текущими делами» не покладая рук.

Одной из главных его забот стало храмовое строительство. Количество православных постоянно возрастало — и за счет крещаемых татар с черемисами, и за счет потока русских переселенцев. Требовались новые и новые церкви.

За 17 лет пребывания на митрополии святитель совершил по этой части весьма много.

Гермоген лично ходатайствовал перед царем Федором Ивановичем: надо построить каменный храм в женском монастыре на месте явления иконы Казанской Божией Матери, а эту последнюю достойно украсить. Как уже говорилось, в 1594 году каменный Богородичный храм был освящен.

При содействии Гермогена строился Преображенский каменный храм Спасо-Преображенского монастыря.

На средства Казанского архиерейского дома был возведен приходской Михайло-Архангельский храм. В Ягодной слободе митрополит поставил новый храм во имя Димитрия Солунского[18]. Село Борисоглебское близ Казани получило Борисоглебскую церковь. В Свияжске, при Иоанно-Предтеченском монастыре, появился каменный Сергиевский храм. Кроме того, Гермоген учредил в Казани Федоровский монастырь^{78}.

Особенную заботу проявил Гермоген в отношении Михайло-Архангельской церкви. По словам дореволюционного церковного историка И.М. Покровского, святитель уступил митрополичью Забулацкую (Забулачную) слободу казанскому посаду, и оттуда «служилые митрополичьи люди постепенно переведены были в деревню Кульмаметову, преобразованную митрополитом Ермогеном в село Архангельское, ныне казанская пригородная слобода. Тамошний Михайло-Архангельский храм был построен всецело на средства митрополичьего дома. Всё — образа, подсвечники, Евангелие, ризы, сосуды, колокола и всякое церковное строение — было митрополичье. При церкви в 1603 году были устроены кельи для нищих…»^{79}.

Была у Гермогена и повседневная архиерейская «рутина»: он давал грамоты на владение землями и поставление в сан, а также подтверждал грамоты, выданные прежними владыками. Так, например, сохранилась духовная (завещание) старицы Марии Ивановой дочери Радилова, вдовы Ивана Писемского от 14 июля 1602 года с «явочной записью» 3 сентября 1602 года митрополиту Казанскому Гермогену. Содержание «явочной записи» таково: «Великий господин, выслушав сю изустную память, да к ней руку свою приложил и печать свою велел приложить лета 7111-го, сентября в 3 день». Далее говорится: «Да у той же изустной рука и печать Ермогена митрополита Казанского и Астороханского». А наверху свидетельства написано: «Смиренный Ермоген, Божиею милостию митрополит Казанский и Астраханский»^{80}.

Таковы обыденные труды любого архиерея, особенно если он обладает деятельным характером. Гермоген — обладал.

[18] Возможно, строительство Дмитриевского храма связано было с желанием митрополита «освятить и укрепить в своей ближайшей пастве память о загадочно погибшем, но дорогом русскому сердцу царевиче Димитрии» (Покровский И.М. Ермоген, митрополит Казанский и Астраханский, а затем патриарх Всероссийский, и его заслуги для Казани с 1579 по 1606 год. С. 312).