Любопытное искусство. Самые странные, смешные и увлекательные истории, скрытые за великими художниками и их шедеврами: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

И прежде чем мы покончим с разбором картин Сикерта,

я, как искусствовед, считаю важным отметить одну вещь: искусство, как и красота, – в глазах смотрящего.

Хотя мы и делаем все возможное, чтобы понять и интерпретировать произведения, опираясь на историю и наше образование, работа искусствоведа по большей части субъективна. Возьмем, например, мою трактовку «Спальни Джека‐потрошителя». Долгие годы, всматриваясь в эту картину, я видела странную угрожающую фигуру человека в сюртуке и красных перчатках, стоящего у окна. И только работая над этой главой, я ознакомилась с музейной заметкой из Манчестерской художественной галереи, в которой и находится картина. «Из окна в дальней части комнаты сквозь жалюзи пробивается тусклый розоватый свет, в котором можно различить туалетный столик и стул, – сказано в заметке. – Предметы мебели изображены нечетко, и может показаться, что на стуле сидит человек. Однако там никого нет». Под влиянием названия картины и теории Патрисии Корнуэлл я видела то, что хотела видеть, – леденящий душу образ ожидающего убийцы. Чувствую себя немного глупо.

Обвинения Корнуэлл в адрес Сикерта также опираются на современный метод психологического профилирования, согласно которому травмирующая операция по коррекции гипоспадии превратила художника в самого известного и загадочного серийного убийцу. Корнуэлл смогла узнать подробности у единственного оставшегося в живых родственника Сикерта – Джона Лессора, племянника Терезы Лессор, которая была третьей женой художника. Джон Лессор заявил, что наличие у Сикерта данного дефекта, а также его влияние на сексуальную жизнь или потенцию художника обсуждалось только на уровне семейных слухов и не может быть подтверждено документально. Предположение о бесплодии Сикерта также может быть неверным. И при жизни, и после смерти художника ходили слухи о его внебрачных детях. Более того, один из ближайших друзей Сикерта Жак‐Эмиль Бланш в 1902 году написал, что Сикерт был «человеком аморальным, со множеством детей от разных женщин». Первая жена Сикерта развелась с ним по причине супружеской неверности, и друзьям художника было хорошо известно, что в Дьеппе – своем втором месте жительства – он имел любовницу.

Да, Сикерт вполне мог быть мизогинистом и женоненавистником, что, к сожалению, не было редкостью в те времена, однако, по всей видимости, у него не было толкающих на убийство проблем в интимной сфере.

Что же насчет ДНК‐тестов, подтверждающих связь между письмами Сикерта и Джека? И вот здесь все становится интереснее и запутаннее, так как было проведено несколько ДНК‐исследований связи между вещами Сикерта и потрошителя, и они дали разные результаты. Первой была проведена попытка связать художника и убийцу через тест ядерной ДНК. Это тот самый ДНК‐тест, который вот уже два десятка лет успешно применяют как для определения отцовства, так и для поиска серийных убийц. И это исследование дало отрицательный результат, опровергнув связь между Сикертом и Джеком. И только тогда команда Корнуэлл провела тест митохондриальной ДНК.

Так как я не ученый, для меня стал сюрпризом тот факт, что у этого теста существуют разновидности. Разве ДНК… это не ДНК? Ну, и да и нет. Ядерная ДНК уникальна, и совпадение по ней может быть только у одного человека, чего нельзя сказать о митохондриальной. Тест мтДНК может лишь сократить круг поиска до ограниченной части населения. Немного напоминает группу крови: если вы ищете убийцу с первой положительной, то люди, например, со второй отрицательной оказываются вне подозрения. При этом у вас по‐прежнему может оставаться тысяча или миллион подозреваемых даже в рамках этой определенной группы. Согласно подсчетам специалистов, мтДНК совпадает у 1–10 % любой выбранной группы людей. Так что давайте посчитаем: в самом лучшем случае каждый сотый житель Великобритании был носителем той же мтДНК, что была найдена на письмах потрошителя. Проведенная в конце XIX столетия перепись показала, что население Лондона составляло примерно сорок миллионов человек[13]. Один процент от этого – четыреста тысяч. Четыреста тысяч! То, что Уолтер Сикерт вошел в это число, конечно, не значит, что он не был Джеком‐потрошителем, однако это также не является доказательством того, что художник им был, ведь вместе с ним по признаку ДНК можно подозревать еще сотни тысяч людей.

Однако следует отдать Патрисии должное – в книге «Потрошитель: Секретная жизнь Уолтера Сикерта» 2017 года она приходит к выводу, что «анализ ДНК, возможно, вообще не следовало проводить». Автор признает, что низкое качество бумаги и ненадлежащее ее хранение за более чем столетнюю историю могли привести к появлению на письмах следов абсолютно посторонних людей. «Несмотря на то что отдельные найденные нами совпадения могут оказаться весьма значительными уликами, – пишет Корнуэлл, – мы никогда не узнаем наверняка».

Так был ли Уолтер Сикерт Джеком‐потрошителем на самом деле? Ну что ж, так как я не являюсь ни специалистом по Сикерту, ни исследователем психологии убийц, не мне об этом судить, однако я считаю нужным отметить, что сомневаюсь в теории Сикерта‐потрошителя. Многие предполагаемые доказательства его вины вызывают сомнения или попросту являются совпадениями. В то же время я вынуждена признать, что некоторые факты действительно сходятся и, возможно, совпадения отнюдь не являются совпадениями.

Но все же в наше время принято считать человека невиновным, пока не доказано обратное, и Сикерт – хоть и выглядящий очень подозрительно – скорее всего, не был бы приговорен, если бы его судили в наше время.

Во всяком случае, возможно, что мы – публика XXI века – просто неправильно понимаем художника и его работы. Лучшим кратким пересказом всей этой истерии по поводу Сикерта‐потрошителя, на мой взгляд, является ироничная статья британского критика Джонатана Джонса. В статье для The Guardian, опубликованной в декабре 2013 года, Джонс жалеет бедного Сикерта, а затем пародирует то, как исследователи потрошителя интерпретируют искусство:

Мы поняли, Джонатан Джонс. Может, Уолтер Сикерт и не был Джеком‐потрошителем. Может, он просто был человеком, увлеченным убийствами и склонным к драматизму. Но пока кто‐нибудь не выдвинет более вероятного кандидата на роль известного убийцы, я продолжу (скептически) следить за теорией Сикерта‐потрошителя.

4

Сентиментальный, слащавый и… социально ответственный: Норман Роквелл в 1960‐х

У моих бабушки и дедушки есть целая полка с альбомами в кожаных переплетах, и когда я была маленькой, я могла листать их часами. К одному из этих альбомов я возвращалась особенно часто: это был сборник газетных и журнальных вырезок моей бабушки. Она помещала туда забавные иллюстрации и комиксы. Вечерами напролет я могла сидеть на коленке у дедушки, и мы вместе хихикали над этими сокровищами. Одну картинку он считал особенно уморительной, и его радость была заразительна: речь идет об изображении девочки школьного возраста с растрепанными косами, сидящей на деревянной скамейке, одетой в наполовину расстегнутую рубашку и помятую клетчатую юбку, из‐под которой видно пластырь на коленке. Она встречает взгляд зрителя довольной озорной улыбкой и одним глазом – ведь ее второй глаз полностью закрыт розово‐черным синяком. Девочка побывала в переделке, и хотя она сидит возле кабинета школьного директора в ожидании выговора, очевидно, что она необычайно довольна собой. Должно быть, она думает: «Победа за мной!» И все, что мы можем сделать, – это поддержать ее. Мой дедушка обожал эту девочку, а вслед за ним – и я.

Эта иллюстрация из журнала The Saturday Evening Post, украсившая обложку выпуска от 23 мая 1953 года, впервые познакомила меня с творчеством Нормана Роквелла (1894–1978). Имя Роквелла почти всегда идет рядом с названием этого журнала, ведь художник проработал там около пятидесяти лет, став автором обложек для более чем трехсот выпусков. «Девочка с синяком под глазом» (1953, Уодсворт Атенеум, Хартфорд) – это одна из его самых известных работ и идеальное воплощение основных тем его творчества: мягкий юмор, легкое детское непослушание и дух старой Америки. И это все просто невероятно слащаво!

Эта слащавость была одной из причин, по которым Роквелла долгие годы откровенно игнорировали критики и поклонники искусств, как это бывает с любым художником, который не является новатором и подрывателем устоев.

В священных залах многих американских художественных музеев кураторы часто насмехаются над именем Нормана Роквелла и лезут из кожи вон, чтобы заявить: «Не я! Не буду я работать с чертовой выставкой Нормана Роквелла!» (Вы можете подумать, что нас всех заботят наши собственные крутость и репутация, и вы будете правы: мы, кураторы, любим ударяться в мелодраму.) Он не Энди Уорхол (хотя Уорхол называл Роквелла одним из своих любимых художников!) и уж точно не Джексон Поллок, не Джорджия О’Кифф и даже не Джефф Кунс, хотя в Кунсе определенно есть что‐то от роквелловской иронии. Художественная тусовка не может смириться с врожденной сентиментальной простотой Роквелла. Этот факт, наряду с тем, что многие считают Роквелла «всего лишь иллюстратором», но никак не художником, обвиняя его в рисовании для масс, отталкивает музеи и художественные галереи. И так повелось еще с середины прошлого века, когда художник был на пике своей карьеры.

В 1950‐х года во время визита Роквелла в Чикагский институт искусств один из студентов узнал художника и подошел к нему, только чтобы сказать: «Мой преподаватель живописи говорит, что вы отвратительны!»

Стоит признать, что мой собственный опыт восприятия работ Нормана Роквелла через бабушкин альбом сформировал во мне похожее представление. Оно не было негативным, но я никогда не задумывалась ни над Роквеллом, ни над его работами всерьез. На них было приятно смотреть, но в них не было ничего, что заинтересовало бы меня.

А потом я увидела его «Убийство в Миссисипи» (1965, Музей Нормана Роквелла, Стокбридж, Массачусетс). И тогда мое мнение о Роквелле изменилось навсегда.

Норман Персевел Роквелл родился в Нью‐Йорке 3 февраля 1894 года и, как и многие будущие знаменитые художники, с ранних лет знал, что ему суждено стать иллюстратором. Судьба, похоже, тоже знала это, и успех преследовал Роквелла с ранних лет. Будучи ребенком – всего в 15! – он уже получал отчисления за рождественские открытки и иллюстрации в книгах, а немного позже он был принят на должность художественного руководителя журнала Boys’ Life – официального издания бойскаутов Америки. Эта работа открыла начинающему художнику кучу возможностей на развивающемся рынке изданий для детей, и он начал строить успешную карьеру иллюстратора.

Когда Роквеллу исполнился двадцать один год, его родители решили всей семьей переехать из Нью‐Йорка в Нью‐Рошель – тихий город, славившийся обширным сообществом людей искусства, среди которых были такие известные иллюстраторы, как братья Лейендекер и Говард Чендлер Кристи. Роквелл также завел знакомство с карикатуристом Клайдом Форсайтом, работавшим на небольшое издание The Saturday Evening Post. В возрасте всего двадцати двух лет по совету и под руководством Форсайта Роквелл подал в этот журнал заявку на должность иллюстратора. Все сложилось удачно, и 20 мая 1916 года была опубликована первая обложка Роквелла для этого журнала. «Мамин выходной» (также известен как «Мальчик с детской коляской», выполненная маслом версия находится в Музее Нормана Роквелла, Стокбридж, Массачусетс) – это истинно работа Роквелла: мальчик, запакованный в костюм, галстук и шляпу‐котелок, недовольно толкает детскую коляску, в то время как двое товарищей по играм в бейсболках дразнят его за обязанности няньки.

Это было маленьким предзнаменованием того, что будет рисовать Роквелл в течение следующих пятидесяти лет своей карьеры. – его золотая триада – дети, юмор и Америка.

И хотя он рисовал для многих изданий своего времени, включая McCall’s, Ladies’ Home Journal и другие, говоря о Нормане Роквелле, мы чаще всего вспоминаем именно иллюстрации для The Saturday Evening Post.

В 1963 году Норман Роквелл тихо уволился из The Saturday Evening Pos по настоятельной просьбе своей третьей жены Молли. Ему было шестьдесят девять, и он рисовал обложки для журнала в течение сорока семи лет со времени публикации «Маминого выходного» в 1916 году. И точно так же, как и эта работа, другие иллюстрации Роквелла были по‐особенному милыми и очаровательными (как сказал художественный критик Себастьян Сми, работы Роквелла напоминают «первую любовь… они чертовски милые и буквально крадут любую эмоцию, которую вы приберегаете для других картин». Это сравнение оказалось настолько идеальным, что я влюбилась в него).

Нельзя не отметить, что иллюстрации Роквелла явно сосредоточены на приглядной стороне американской жизни и избегают темных углов: потертая обувь может говорить о том, что не всё в порядке, но все бедствия эпохи Великой депрессии останутся за кадром.

В первой половине 1940‐х годов темой многих работ Роквелла стала Вторая мировая война; к этому периоду, кстати, относится его знаковая серия «Четыре свободы». Художник рассказывал своим зрителям приятные истории о взаимовыручке и спокойных деньках, когда моряки мирно отдыхают в своих гамаках, юноши изо всех сил стараются казаться выше, чтобы записаться в добровольцы, а счастливые семьи собираются вместе, чтобы пышно отпраздновать День благодарения. В этом веселом тоне и заключался весь смысл, как признал сам Роквелл в автобиографии «Норман Роквелл: мой путь иллюстратора» (не издавалась на русском языке):

«Возможно, пока я становился старше и постепенно понимал, что мир – это вовсе не то идеальное место, каким я его считал, я подсознательно решил, что мир должен быть прекрасен, и потому изображал только прекрасные его стороны».

Иллюстрации для The Saturday Evening Post – особенно изображения детей – стали его самыми известными работами: их действительно хотелось показать всей семье, ведь эти рисунки наполняли сердца людей теплыми воспоминаниями о прошлом. «Я люблю рисовать детей, – однажды заметил сам художник. – Люди вспоминают свою юность, когда смотрят на мои работы». Художественный мир Роквелла был идеальной Америкой.

Идеальной с точки зрения The Saturday Evening Post. Общей чертой всех обложек Роквелла для этого журнала было вопиющее «обеление» американской жизни – это была жизнь белого человека, в которой почти не было места цветным. На самом деле это было правилом самого журнала: изображать небелых людей можно было только в положении прислуги. В наши дни для большинства людей такие правила отвратительны и неприемлемы, однако они были продуктом своего времени – эпохи сегрегации. Если верить внучке художника – Эбигейл Роквелл, он воспринимал это ограничение болезненно и всячески пытался его обойти:

[13] Перевод в данном случае верен; согласно автору, в Лондоне начала XX века проживало около сорока миллионов человек. Согласно данным сайта www.visionofbritain.org.uk, по факту население города в тот период составляло немногим более шести миллионов человек.