Человек представляется как Оберст Тирлич, из Schwarzkommando. Он просит извинить его за проявленную несдержанность, замечает нарукавную повязку Слотропа и отказывается давать интервью прежде, чем тот успел и сказать хоть слово: «Статьи не получится. Мы такие же перемещённые лица, ПеэЛы, как и все остальные.
– Майора, похоже, беспокоило, что вы направляетесь в Нордхаузен.
– С Марви одни беспокойства, это точно. Всё же он не настолько большая проблема как... – Он всматривается в Слотропа.– Хмм. А вы действительно военный корреспондент?
– Нет.
– Независимый агент, я полагаю.
– Не уверен насчёт «независимого», Оберст.
– Но вы вот независимый. Мы все тут свободны. Увидите сами. И очень скоро.– Он шагает прочь по хребту товарного вагона, помахав на прощанье.– Очень скоро…
Слотроп сидит на крыше, почёсывает свои босые ноги. Друг? Добрый знак? Чёрные ракетчики? Что блядь за головоломки?
Ну банда, утро доброе, начнём его прощаньем:
Бывай, Втора-а-я Мирова-а-я!
Пока, трах-тарарах!
Все битвы позади и мы кайфуем,
И вот он я, несу вам солнца на плечах—
Привет, Германский Герман, и неча рожу кривить,
Домой ты попадёшь, так радуйся давай—
Нам тут в Ракете хмурых лиц не нада,
У нас прекрасен каждый-божий день—
(Брось хныкать, Гретхен!) Валяй
И поимей прекрасный деееень!
Утром Нордхаузен: пастбище зелёный салат, хрусткий, в каплях дождя. Всё свежо, промыто. Гарц горбится со всех сторон, тёмные склоны доверху в бороде из елей, пихт, лиственниц. Дома с высокими фронтонами, лужи воды с отражением неба, грязь на дорогах, Американские и Русские военные валят в и из кабаков и импровизированных магазинчиков, у каждого на боку пистолет. Луга и бессвязные клинья на склонах гор истекают пёстрым светом, покуда дождевые тучи продвигаются над Тюрингией. Замки унасестились высоко над городами, заныривая и всплывая из разорванных туч. Старые лошади с ошмётками грязи на узловатых коленях, коротконогие и широкогрудые, напрягают шеи в хомутах сдвоенных запряжек, тяжёлые подковы всплескивают букеты грязи каждым мокрым шлёпом, от виноградников к кабакам.
Слотроп забредает в лишённую крыш часть города. Старики в чёрном поторапливаются меж стен, как летучие мыши. Магазины и дома тут давно разграблены рабами-рабочими освобождёнными из лагеря Дора. Целая куча этих педиков всё ещё тут с корзинами и розовыми треугольниками по статье 175, увлажнённо выглядывают в дверные проёмы. Из выступающей, лишённой стекла витрины магазина одежды, в сумраке позади пластмассового манекена, лысого, опрокинутого, вскинувшего к небу руки с пальцами скрюченными для букета или фужера, которые ему уже никогда не держать, Слотроп слышит пение девушки. Подыгрывает себе на балалайке. Одна из тех грустных парижских песенок на три-четверти.
Любовь никогда не уйдёт,
До конца никогда не умрёт,
При взгляде на сувенир,
Нежданно вдруг оживёт.
Ты покинул меня,
Но цветок розы белой
Хранит книга моя,
Меж страниц пожелтелых…
Год сменяется годом,