– Обычно, своим поведением мы реагируем не на что-либо единичное, но на всю совокупность содержащегося в нашем непрестанно присутствующем окружении. Тогда как у стариков,– излагал в своих лекциях 83-летний Павлов,– всё обстоит совершенно иначе. Сосредотачиваясь на единичном стимуле, мы исключаем, путём отрицательной индукции, другие сопутствующие и одновременные стимулы, поскольку те зачастую не вписываются в обстоятельства, не являются дополняющими реакциями на данную обстановку.
Так [ никому эти личные записи Пойнтсмен никогда показывает ], потянувшись
к цветку на столе моём,
Осознаю, как комнаты мозаика простая
Неспешно начинает растворяться, ингибиционно,
Вокруг цветенья, стимула, потребности
Горящей ярче, а резкость, отхлынув
Из всего вокруг, сосредоточена на нём
(Но не настолько, чтобы аж слепить), как фокус наведённый.
Хоть вокруг, в гипнозу равном комнаты смерканьи,
Немало прочего всего—здесь книги, инструменты,
Одежда старика, для городков увесистая бита,
Всё стушевалось в призраки вещей,
В мои воспоминанья о том, где, как и почему всё было,
Стёрты, в этот миг, лишь фокус пламенеет:
В наклоне к хрупкому и ждущему цветку…
Попутно, что-то там из остального—ручка, иль пустой стакан—
Задето, уронилось с места, где стояло, и, возможно, закатится
Вовне границ померкших памяти...
Что, ясность тут внесём, отнюдь не «ротозейство старца»,
Тут сконцентрированность, которую те, что помоложе,
Со смехом, тут же отметут, их мир
Им дарит больше, чем одна потеря—
Тогда как, в восемьдесят три, кора уж ослабела,
Процессы возбуждения сгорели до золы,
Настройкой сдерживающих запретов истёрты пальцы,
И всякий раз, как комната уходит в неясность таковую,
Мне кажется, что некий город вижу я где ведут ученья по отключенью света
(Докатимся и до такого, если Германия продолжит
Столь безумный курс). И гаснет каждый огонёк...