— Так он негодяй! — нахмурясь, произнес всадник.
— Да, — тихо сказал Робер Брике, — но он молодец, если сделал то, в чем признался. Ах, сударь, железные сапоги, дыба и котелок с кипящей водой хорошо развязывают языки порядочным людям.
— Истинная правда, сударь, — сказал всадник, смягчаясь и глубоко вздыхая.
— Подумаешь! — вмешался гасконец, который, вытягивая шею то к одному, то к другому собеседнику, прислушивался к разговору. — Сапоги, дыба, котелок — какие пустяки! Если этот Сальсед заговорил, то он негодяй, да и хозяин его тоже.
— Ого! — молвил всадник, будучи не в силах сдержать раздражение. — Громко же вы поете, господин гасконец.
— Я?
— Да, вы.
— Я пою на мотив, который мне по вкусу, черт побери! Тем хуже для тех, кому мое пение не нравится.
Всадник сделал гневное движение.
— Потише! — раздался чей-то негромкий, но повели тельный голос.
Робер Брике тщетно попытался уяснить, кто это сказал.
Всадник с трудом сдержал себя.
— А хорошо ли вы знаете тех, о ком говорите, сударь? — спросил он у гасконца.
— Знаю ли я Сальседа?
— Да.
— Совсем не знаю.
— А герцога де Гиза?
— Тоже.
— А герцога Анжуйского?
— Еще меньше.
— Известно ли вам, что господин де Сальсед храбрец?
— Тем лучше. Он храбро примет смерть.
— И что если господин де Гиз устраивает заговоры, то сам в них участвует?
— Черт побери! Да мне-то какое дело до этого?
— И что монсеньер герцог Анжуйский, прежде называвшийся Алансонским, велел убить или допустил, чтобы убили всех, кто за него стоял: Ла Моля, Коконна, Бюсси и других?
— Наплевать мне на это!
— Как! Вам наплевать?
— Мейнвиль! Мейнвиль! — тихо прозвучал тот же голос.
— Конечно, наплевать! Я знаю только одно, клянусь кровью Христовой: сегодня у меня в Париже спешное дело, а из-за этого бешеного Сальседа у меня под носом заперли ворота.
— Ого! Гасконец-то шутить не любит, — пробормотал Робер Брике. — И мы, пожалуй, увидим кое-что любопытное.