Это был Шико, изображавший «нет».
— Нет, — сказал Генрих брату, — вам здесь очень хорошо, и мне угодно, чтобы вы тут и оставались.
— Государь, — пролепетал герцог.
— Такова воля короля Франции. И, мне кажется, для вас этого должно быть достаточно, сударь, — добавил Генрих с высокомерным видом, окончательно изничтожившим герцога.
— Я же говорил, что настоящий король Франции — это я! — прошептал Шико.
VI
Назавтра после этого дня или, скорее, этой ночи, около девяти часов утра, Бюсси спокойно завтракал в компании Реми, и тот в своем качестве лекаря предписывал ему разные подкрепляющие средства. Они беседовали о вчерашних событиях, и Реми пытался вспомнить легенды, изображенные на фресках церквушки Святой Марии Египетской.
— Послушай, Реми, — внезапно спросил его Бюсси, — тебе не показался знакомым тот дворянин, которого окунули в чан на углу улицы Кокийер, когда мы там проходили?
— Разумеется, господин граф, и даже до такой степени, что я с той минуты все стараюсь вспомнить его имя.
— Значит, ты его тоже не узнал?
— Нет. Он был уже основательно синий.
— Мне следовало бы выручить его, — сказал Бюсси, — долг порядочных людей защищать друг друга от всякого сброда. Но, по правде, Реми, я был слишком занят своими делами.
— Если мы его и не узнали, — сказал Одуэн, — зато он наверняка нас узнал, ведь мы-то были нашего естественного цвета. Мне показалось даже, что он злобно на нас таращился и грозил нам кулаком.
— Ты в этом уверен, Реми?
— За то, что таращился, я головой отвечаю, а насчет кулака и угроз не совсем уверен, — сказал Одуэн, знавший вспыльчивость Бюсси.
— В таком случае, Реми, надо узнать, кто был этот дворянин. Я не могу оставить безнаказанным подобное оскорбление.
— Постойте, постойте, — вскрикнул вдруг Одуэн так, словно он только что выскочил из ледяной воды или прыгнул в кипяток. — Ах, боже мой! Вспомнил! Я знаю, кто это.
— Как ты мог узнать?
— Я слышал, что он ругался.
— Клянусь смертью Христовой, всякий бы ругался в подобном положении!
— Да, но он ругался по-немецки.
— А!
— Он сказал: Gott verdamme.
— Значит, это Шомберг.
— Он самый, господин граф, он самый.
— Тогда, дорогой Реми, готовь твои мази.
— Почему?
— Потому что в скором времени придется тебе штопать его шкуру или мою.
— Вы не будете настолько безумны, чтобы позволить убить себя сейчас, когда вы наконец здоровы и так счастливы, — сказал Реми, подмигивая. — Какого черта! Ведь святая Мария Египетская уже один раз вас воскресила, ей может и прискучить сотворять чудо, за которое сам Христос брался всего лишь дважды.
— Совсем напротив, Реми, — ответил граф, — ты себе и не представляешь, какое это наслаждение — рисковать своей жизнью, когда ты счастлив. Уверяю тебя, что я дерусь без всякой охоты после крупного проигрыша в карты, или после того, как я застал мою любовницу на месте преступления, или когда я недоволен собой. И, наоборот, каждый раз, когда кошелек мой туго набит, на сердце легко и совесть моя чиста, я выхожу на поединок смело и с шутками. Именно тогда я бываю уверен в своей руке и вижу противника насквозь. Я подавляю его своим везением. Я нахожусь в положении человека, который счастливо играет в «пас-дис» и чувствует, как ветер удачи метет к нему золото его соперника. Нет, именно в такие минуты я блистателен, уверен в себе, именно тогда я делаю выпад правой ногой. Сегодня я дрался бы великолепно, Реми, — сказал молодой человек и протянул лекарю руку, — потому что, благодаря тебе, я счастлив!