Тишина, наступившая после шести часов непрерывной стрельбы, напрягала их нервы еще сильнее, чем шум боя. Робис осторожно подполз к окну. Когда он обернулся, лицо его было бледным. И Брачка понял, что дело оборачивается скверно.
— Крышка? — спросил он, пытаясь придать своему голосу равнодушный тон.
— Пушки! Одну поставили в подворотне, вторую — на соседнем дворе.
— Всего две?
Робис невольно улыбнулся.
— А тебе надо целый дивизион! Для нас достаточно и двух!
Они легли на пол. Продолжать стрельбу было бессмысленно.
— Знаешь, Робис, — тихо проговорил Брачка, — смешно получается! Никогда я не задумывался, каково у меня будет на душе, когда подойдет время протянуть ноги… Ты как себя чувствуешь?
— А ты?
— Знаешь, совсем погано. Чертовски жаль!.. Мы здесь деремся вроде как герои!.. Шесть часов подряд — одни с целой армией. А кто об этом будет знать? Разве что ангелы? Да только не пустит меня к ним старик Петр…
— Пустит! — усмехнулся Робис. — Мы, боевики, ведь тоже ангелы! Мы всем хотим добра. И не наша вина, что иногда приходится шагать по крови, не думая о том, своя она или чужая. Многих негодяев отправил я на тот свет, да вот жалею, что одного, который заслужил могилу, упустил!
Брачка закурил последнюю папиросу.
— Это все-таки не мог быть Лип Тулиан, — сказал он. — Он ведь не знает нашего адреса…
— Так-то оно так, — согласился Робис. — Но вот знать бы, на кого устроена облава. На нас или на других Криевиней? Если люди Регуса искали нас и лишь по ошибке наскочили на их квартиру… — Закончить фразу Робис не успел.
Во дворе прозвучал громкий, видимо усиленный рупором, голос:
— Сейчас начнем бомбардировку! Всем жильцам предлагается оставить квартиры и собраться у ворот!
Робис вскочил на ноги.
— Куда ты, глупая башка? — крикнул Брачка.
Робис распахнул платяной шкаф…
5
Тетушка Упеслаце вечно жаловалась на то, что в ее квартире пусто и неуютно. Она экономила на чем только возможно и каждый месяц хоть полтинник, да откладывала в сберегательную кассу Кредитного товарищества. Еще немного, и исполнится ее заветная мечта — в столовой, как раз против окна, займет давно отведенное ему место громадный буфет черного дуба с зелеными стеклами и резьбой в виде гроздьев винограда. Она уже давно присмотрела его в мебельном магазине.
Но теперь ей показалось, что в квартире неимоверно много вещей. После приказа покинуть дом прошло уже несколько минут, а Упеслаце все еще носилась из угла в угол, хватаясь то за перину, то за узел с одеждой, то за предмет своей гордости — зеркало в золоченой раме, которое перешло к ней от матери, и все-таки не могла решить, какие пожитки нужно спасать в первую очередь.
— Давай, мама, поторапливайся! — подгонял ее Мейнхард. — Пушки уже подвезли!
Упеслаце взглянула на сына и разозлилась. Легко ему говорить — сунул книги в чемодан, схватил отцовские сапоги, и все. Но тут Упеслаце спохватилась — она не должна сердиться на сына. Ведь только что, когда вокруг свистели пули и когда со стен и потолка сыпалась штукатурка, она молила бога сохранить жизнь сыну, и ей, и всем хорошим, добрым людям, с которыми она живет в этом доме вот уже двадцать пять лет.
Упеслаце не была знакома с боевиками, даже не помнила, что за последнее время кто-либо выходил из соседней квартиры. Но ее собственный брат Эдуард томился на далекой сахалинской каторге за отказ воевать на сопках Маньчжурии. Она еще хорошо помнила ту ночь, когда его и многих других арестантов, бледных, заросших бородами, погрузили в вагоны на рижском вокзале и отправили по этапу. И поэтому искренне симпатизировала тем, кто так отважно выдерживал натиск полиции.
Упеслаце побросала в наволочку ножи, вилки и ложки, которые всего лишь дважды появлялись на столе — на ее свадьбе и в день конфирмации Мейнхарда, — и вышла в переднюю. Вдруг она вздрогнула от неожиданности. В передней стояли двое юношей. Один из них, поменьше ростом, был в гимназической форме, другой — в тужурке с блестящими пуговицами, которую Упеслаце в суматохе приняла за мундир школьника.
— Соседи, наверное, прислали вас помочь мне вынести вещи? — догадалась Упеслаце. — Награди вас бог за ваше доброе сердце.
Брачка подмигнул Робису. «Все идет как по маслу», — говорил его взгляд. Но Робис понял, что это еще ничего не значит. Соседка должна подтвердить, что они — одноклассники сына. Иначе не поможет ни гимназическая форма на Брачке, ни его тужурка, к которой подошла бы фуражка Мейнхарда.
Перевоплощаясь в гимназистов, они рассчитывали не столько на свой моложавый вид, сколько на поддержку соседки, которой еще надо было заручиться.
— Вот, ребята, беритесь. Не тяжело ли будет? — Упеслаце сдернула с кровати матрац и одеяла.