Атаман продолжал бормотать. Наклонившись над ним, Робис пытался уловить смысл отдельных слов.
Вдруг Атаман пришел в себя и открыл глаза. Увидав Робиса, он с трудом проговорил:
— Дину… арестовали… из-за меня… Мимо провели, а я стоял в воротах и не мог спасти…
И опять слова слились в сплошное бормотание. В груди у Робиса похолодело. Дина арестована?! Этого удара он не ожидал. Он схватил Атамана за плечи и стал его трясти:
— Ты что — бредишь?
Атаман с усилием поднял голову. Его лицо скрывала повязка, оставляя лишь узкую щель, в которой лихорадочно горели глаза. Пока он рассказывал, пальцы Робиса комкали одеяло. Чтобы как-то занять руки, он зажег керосиновую лампу. Пламя сильно коптило, но Робис даже не мог сообразить, что надо завернуть фитиль покороче.
— И дернул же меня черт пойти к ней! — проговорил Атаман. — Все из-за меня…
Робис долго молчал. Не впервой ему терять товарищей, но потерять Дину — это выше его сил. И все-таки сердцем он понимал, что Атаман страдает еще больше. Ему надо помочь, как-то утешить, если вообще можно утешить в таком горе!
— Успокойся, Атаман! — сказал он. — Я убежден, что не за тобой охотились шпики. Они сами выследили Дину и пришли за ней. Это просто совпадение. Не стоило, может быть, тебе прыгать в окно, надо было попробовать прорваться вместе с Диной.
— Вместе с ней?! Ты шутишь? — Атаман попытался приподняться на локте, но со стоном откинулся на подушку.
— Лежи, лежи! — сказал Робис. — Твоя ошибка в том, что Дайна для тебя всего лишь любимая девушка. И ты готов защищать ее от всех бед. Ты даже протестовал против ее участия в нападении на банк… А теперь сам должен признать, что неизвестно, чем кончилось бы дело, не будь ее с нами.
— А чем хорошим оно кончилось? — перебил его Атаман. — Двое арестованы, и к тому же исчезли деньги.
Лишь теперь Робис заметил копоть над лампой и привернул фитиль.
— Я уже послал Парабеллуму записку в тюрьму, — сказал он.
— А он что?
— Сегодня утром ответа еще не было. Спрошу, может, теперь… — Он встал и подошел к двери: — Лиза!
Лиза вошла и, прислонившись спиной к косяку, вопросительно взглянула на Робиса.
— Есть почта из тюрьмы? — спросил он.
— Только записочка от Грома. Настроение бодрое, всем шлет привет, просит за него не волноваться.
— Значит, от Парабеллума ничего! — нахмурился Атаман. — Что ты на это скажешь, Робис?… Сходи проверь, на месте ли деньги.
— За деньгами пойду в день отплытия «Одина» — ни часом раньше. Я верю Парабеллуму… — строго сказал Робис. — Кроме того, у меня сейчас есть дело и поважнее. — Он вытащил маузер и пересчитал патроны в обойме.
— Лип Тулиан?!
— Да, он! Был момент, когда он сумел меня так обвести вокруг пальца, что я и не знал, на кого думать. Не сердись, но я был вынужден заподозрить даже Дайну. Теперь дело ясное: Парабеллума взяли на вокзале, Дайну — на работе. Пришли бы сюда, если бы знали, где нас искать…
Атаман помолчал, поправляя сбившуюся повязку.
— Ты прав, Робис, это он! Благодаря тебе он не знает адреса «коммуны». Я, я один во всем виноват. Я уговаривал тебя связаться с ним.
— Хватит об этом!.. Хуже то, что позавчера я не пристрелил его. Ты прав, иногда я бываю слишком доверчив. Но теперь только чудо может его спасти.
Раздался стук. Через мгновение в комнату влетел Брачка. О том, что он чрезвычайно взволнован, можно было судить по съехавшему набок галстуку — предмету особой заботы его владельца.
— Братишки! — крикнул он каким-то слишком уж бодрым тоном. — Плохи наши дела! Липа Тулиана заграбастали!
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ,
в которой Парабеллум молчит, но факты говорят за себя
1
Двадцать четыре часа просидел Парабеллум в одиночке, но никак не мог свыкнуться с комфортом рижской тюрьмы. Он с явным удовольствием смотрел на кровать у свежевыбеленной стенки и на электрическую лампочку под белоснежным потолком. Особенно его удивляло, что здесь можно двигаться. От окованной железом двери до окна целых четыре шага. Окно хоть и было с решеткой, но в него виднелся клочок неба. Вначале Парабеллум не догадывался, что, проводя в камеры электричество, тюремное начальство думало не об удобствах заключенных, а о том, чтобы надзиратель в любое время суток мог наблюдать за каждым их движением, а на чистой стене мог сразу заметить всякую попытку устроить тайник или сделать надпись.