«И вновь я возвращаюсь…»: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Работая над книгой, он мысленно возвращался в дикие горы и пустыни, вдыхал запах свежей травы на берегу Кукунора, прижимался спиной к холодному камню, выжидая в засаде горных козлов, мучился от невыносимой жажды и замерзал на пронизывающем все тело ветру. И вдруг понял для самого себя неожиданно: да ведь безо всего этого он скучает! В нынешней благополучной Жизни так недостает того, что может дать только дорога…

Для себя он решил: в конце этого или, в крайнем случае, в начале следующего года отправится в новое путешествие по Тибету. Только на сей раз из Туркестана.

Не откладывая, он начал подумывать о будущих спутниках — знал, дело первостатейной важности, испытал, каково это в кочевой жизни иметь рядом случайных людей. А тут возьми и приди телеграмма из Забайкалья от Чебаева и Иринчинова: «С вами готовы в огонь и воду». Стало быть, тоже затосковали, засиделись на месте.

Однако события сложились таким образом, что лишь к середине января семьдесят шестого года Пржевальский представил на Совет Русского географического общества план новой своей экспедиции. Он собирался обследовать Восточный Тянь-Шань, Кашгарию, пройти, наконец, до Лхасы и выйти на берега Брамапутры. Но главное все-таки Лобнор. Это загадочное озеро, описанное в старых китайских книгах, не видел еще ни один европеец. Марко Поло, прошедший в XIII веке караванным путем из Восточного Туркестана в Китай, описывает в книге «пустыню Лоп», но даже и не упоминает о каком-либо озере.

Очень легко можно было бы смириться с мыслью, что озеро это не существует теперь, но Пржевальский, вспоминая рассказы монголов, которые, в свою очередь, тоже от кого-то слыхали про таинственный Лобнор, все-таки верил в него. Пржевальского, однако, манило не только озеро, но и возможность решить загадку о диком верблюде. Марко Поло о нем написал, хотя и не видел. Открыть и описать новое животное — найдется ли путешественник, не мечтавший об этом.

И вот, вместе с товарищами он стоит на берегу таинственного, ускользающего от взгляда людей озера. Легкий ветер рябит поверхность воды, виднеющейся местами сквозь тростниковые заросли, шелестит их сухими длинными стеблями…

Столько людей стремилось к этому озеру из разных земель, даже и не зная еще со всей уверенностью, существует оно в действительности или только в воображении… Столько людей мечтало увидеть его…

Пржевальский глядит на Лобнор, скрывающий свои очертания в прибрежном тростнике и в густеющем вечер ном тумане, и думает о том, что все-таки сумел найти дорогу к нему. Радостно было сознавать, что вот с этого дня и с этой минуты Лобнор перестал быть загадкой.

Английское правительство и турецкий султан сразу же поддержали Якуб-бека, надеясь впоследствии с его помощью отломить от России и Западный Туркестан. Русское же правительство, до крайности заинтересованное и экспедиции по столь горячим местам, выделило для ее осуществления целых двадцать четыре тысячи.

Пржевальский о таком только мечтал! Теперь, имея нужные деньги, он мог взять двух помощников — Пыльцову-то одному тяжело приходилось. Подумав о сыне своей соседки по Отрадному — о молодом прапорщике Звенигородского полка Евграфе Повало Швыйковском, решил его взять. Николай Михайлович знал его еще с тех времен, когда тот был мальчишкой, и полагал, что он будет надежным товарищем. К тому же очень уж просился Евграф…

Вторым своим помощником Пржевальский наметил и восемнадцатилетнего Федю Эклона, сына служащего академического музея. Ну и, конечно, решил взять испытанных Чебаева и Иринчинова.

А Пыльцов неожиданно до глубины души его огорчил. Взял да и женился на сводной сестре Николая Михайловича. Тут же вышел в отставку и только виновато поглядывал, когда Пржевальский ему расписывал те края, куда предлагал двинуться вместе. Ну просто как в романе все получилось!

Впрочем, бог с ним, с Пыльцовым… Хороший он человек… Должно же когда-то на семейную жизнь потянуть… Не все же такие, как сам он, старый бродяга… Дикий зверь, отвыкший от ласки.

Незадолго до отъезда Пржевальский собрал в Отрадном обоих своих помощников. Заставлял подолгу бродить но лесу, охотиться, учил бегло стрелять из револьверов и штуцеров. Непременно это умение в пути пригодится. А вечерами, когда возвращались с охоты, обкармливал до отвала обоих своими любимыми усладеньками и заедочками. И столько выпивалось при этом кисло-сладких запивочек, которые Макарьевна носила из бездонного погреба, что Евграф и Федя становились недвижными.

Николай Михайлович, насильно заставляя их есть и пить, поглядывая на обоих, только посмеивался… Пусть поедят и попьют вволю — в горах и в пустыне вспоминать потом будут.

Ну вот и прощание… Опять слезы в глазах у матушки, опять Макарьевна подносит к покрасневшим глазам угол передника… На два года уходит бог знает как далеко сын Николай…

Полтора месяца пути по разбитым, расхлябанным русским дорогам от Москвы через Урал, через бескрайние степи в Семипалатинск. Здесь повстречался он наконец с Чебаевым и Иринчиновым. Радостной улыбкой озарилось широкое лицо возмужавшего Чебаева, светились искренней теплотой узкие раскосые глаза Иринчинова…

Оставив за спиной три речные переправы и горный хребет, экспедиция вступила на обширное высокое плато Юлдус, раскинувшееся в самой сердцевине Тянь-Шаня. Еще недавно здесь жили люди, теперь же на всем огромном пространстве не встретить ни единой кибитки. Разграбленные дунганами кочевники разбрелись кто куда, оставив края, богатые живностью. Нет-нет встретится здесь медведь — бурый и чалый, архары, теке — горные козлы, волк, выслеживающий марала, промелькнет пламенеющий лисий хвост…

Почти три недели провели путники на Юлдусе — поохотились вволю, начали счет добытым шкурам в коллекцию. И все бы было прекрасно, если бы не одно обстоятельство, до крайности огорчившее Николая Михайловича. В конце сентября ему скрепя сердце пришлось отправить в Кульджу и далее в полк на обычную службу Евграфа Швыйковского. Молодой человек оказался совершенно неспособным к какому-либо делу.

Пржевальский все-таки тепло относился к нему и в книге об этом путешествии сказал о причинах возвращения Швыйковского вскользь. Жалея его, сказал что-то неопределенное о болезни Евграфа…

К счастью, был еще Федя Эклон. Усердный, понятливый юноша скоро сделался превосходным помощником. Но, конечно, и о Пыльцове Пржевальский и в то время не раз вспоминал. Очень не хватало его, особенно по первому времени.

Спустившись по южным отрогам Тянь-Шаня и пройдя бесконечно длинное и узкое, словно труба, ущелье, путешественники вошли в йэттишарский город Курлю. Здесь их уже ждали: Якуб-бек обещал ведь гостеприимство и помощь…

Вскорости по прибытии экспедиции в город эмир прислал к русским одного из своих приближенных — Заман-бека, личность во многих отношениях интереснейшую. Родился он в Нухе на Кавказе, был некогда русским подданным и даже состоял на службе. Потом он попал в Турцию, а уж оттуда султан направил его как человека, знающего военное дело, к Якуб-беку. И вот Заман-бек на хорошем русском языке сообщает Пржевальскому, что будет сопровождать его до берегов Лобнора.

Эта новость Николая Михайловича покоробила. Стало ясно, что эмир приставляет к ним верного человека для наблюдения, возможно, и с какой-нибудь другой, особенной миссией.

По-прежнему не желая показывать город, русских повели окраиной, какими-то пустынными окольными путями, горячо уверяя при этом, что лучшей дороги из города нет. На каждом шагу притворство, на всякий вопрос неясный или ложный ответ. Путешественников окружало постоянное недоверие и подозрительность.

Нет, положительно при подобном отношении невозможно вести какие-либо исследования…

Однако, приглядываясь к Заман-беку в дороге, Пржевальский видит как будто, что тот в известной степени тяготится своим положением, превосходно понимает отношение русских к нему и по мере сил старается сгладить ответное с их стороны недоверие. Положение осложнялось тем, что еженедельно от эмира являлся гонец, долго беседовал с Заман-беком о чем-то и потом исчезал.

Как-то Пржевальский спросил о нем Заман-бека. «О, не беспокойтесь! — отвечал тот. — Эмир всего-навсего хотел узнать о вашем здоровье…»

На Лобнор их повели самой трудной дорогой. Тоже, вероятно, от желания позаботиться о здоровье гостей. Почти девяносто верст до долины реки Тарим по дороге, сплошь покрытой скрежещущей под ногами галькой и острым гравием. Ударили морозы под двадцать градусов, и при этакой-то погоде они должны были переправляться через две, правда, небольшие реки.

Иринчинов поругивался, поглядывая зло на попутчиков: ведь можно же было и обойти эти реки… А так ничего не выиграли, а трех верблюдов лишились…