— А разве мы не к вам идем?
— ?..
— По этой улочке мы скоро выйдем к чудесному парку. А ты молодец! Как тебя звать?
— Меня? — в растерянности переспросил Сухов.
— Тебя, тебя.
— Антон… Сухов.
— Ты мне сразу понравился. От тебя больницей пахнет, — мечтательно пояснил Серафим. — Ты доктор?
— Доктор…
Антон остановился, пытаясь разобраться в случившейся с ним несуразице. Теплые лучи солнца. Золотистые кроны деревьев. Чистое небо… Чужой ребенок с ним…
— Тебе действительно два года?
— А-а, тебя удивляет, что я такой умный? Просто я вундеркинд.
Антон старался вернуть себе утреннее чувство просветленной радости, но это ему никак не удавалось, будто не стало вдруг ни долгожданного солнца, ни предстоящего необычно свободного вечера.
— Мне завтра очень рано вставать. Операция назначена на восемь.
— До завтра еще дожить нужно, сказала бы моя мама. Не волнуйся, что-нибудь придумаем. Все будет хорошо. Я тебя не подведу, многозначительно изрек малец.
Мальчик в голубом комбинезончике топал удивительно быстро.
— У тебя дети есть, Сухов?
— Двое…
— Это хорошо. Я их многому научу. Кто они — мальчики или девочки?
— Мальчик и девочка.
— Ну, ты просто молодец! Полная гармония… Но мне кажется — ты не рад нашей встрече, — выпалил Серафим и пристально посмотрел на Сухова.
Антон явно ощутил, что ноги перестают слушаться его. Он, сам хирург, почувствовал себя так, будто он на операционном столе. Он ничего не понимал, не мог поверить в реальность происходящего.
Внезапно явилась мысль отстать от Серафима. Попросту — сбежать. Вундеркинд не пропадет. Но тот шага через три-четыре, не оборачиваясь, громко спросил:
— Что случилось? Почему ты остановился?
Пришлось снова идти рядом.
— Давай прокатимся вон с той горки?
— Мне неудобно, — буркнул Сухов. — Там одни дети.
— Неважно. Дети тоже люди. Идем.
Маленькая кабинка пневматического лифта, смешно подергиваясь, подняла их на верх башни, откуда начинался отполированный до блеска детьми пластиковый спуск. Он тянулся до самого конца парка. Сели, оттолкнулись, и сразу же их понесло, закружило, завертело на виражах и спиралях, на замедляющих движение подъемах и внезапных, захватывающих дух спусках.
Когда они (наконец-то!) стояли на земле. Серафим оценивающе осмотрел Антона и сказал:
— Ну разве плохо? То-то же! Просто прекрасно! Но, знаешь, у меня оторвалась пуговка… Смотри, — на маленькой ладошке лежала голубая пуговица. — Я успел поймать ее на лету. Я молодец, правда же, Сухов? У меня мгновенная реакция.