Ничто здесь не напоминает палаточную жизнь святош или солдат или жизнь в бордже феодалов и воинов. Я мог изучать в различных местах эти стороны арабского быта и повсюду находил порох, лошадей, боевое или охотничье оружие, так или иначе вплетавшиеся в обычные житейские сцены. В Айн-Махди нет никакой арабской джигитовки, особенно если речь идет о религиозных обрядах и проявлениях набожности. С момента приезда я ни разу не слышал стука копыт; можно подумать, что находишься в святилище, по вымощенному полу которого ходят только священнослужители. Я не видел ни поясов с оружием, ни сапог со шпорами; все горожане носят сандалии, а за городской стеной — дорожные башмаки со шнурками. Невозмутимые лица выражают уверенность в себе. Жители с гордостью за родной город говорят о ветхих стенах Лагуата, рухнувших под ядрами наших пушек, и тем самым подчеркивают достоинства крепостной стены Айн-Махди. Они ведут себя с уверенностью людей, которые желают продемонстрировать свое миролюбие и в то же время дают понять, что при необходимости способны оказать сопротивление.
Женщины тоже посещают мечеть, чего я нигде больше не видел. Они толпой идут к месту поклонения, с той же торжественностью, что и мужчины, даже в их походке чувствуется необыкновенная набожность. Наряд их ничем не отличается от одежды жительниц Лагуата, но добавляется одна деталь — все носят мехлафу, и лицо закрыто так, что почти не видно глаз.
Я уселся в глубине улицы и стал наблюдать, как они спускаются из внутренней части города; женщины проходили мимо меня к улочке, ведущей к святилищу. Большая тень, отбрасываемая домом Теджини, скрывала широкую в этом месте дорогу, взбиралась по опорам фондука, стоящего напротив, оставляя в золотом солнечном свете лишь верхнюю часть фондука и домов за ним. Тень изгибалась вместе с улицей, поднимаясь по ней, вытягивалась или сжималась соответственно неровностям местности. Ярко-голубое небо венчало картину таинственных улиц. На теневой стороне, у подножия стены, сидели, лежали, сжавшись в комочек или же на боку, арабы в позах величественного отдыха, которые становятся вычурными в академическом исполнении, но просты и правдивы у мастеров.
Женщины появлялись с солнечной стороны и шли вдоль стен, ускоряя шаг, проходя мимо меня, чтобы как можно быстрее ускользнуть от взгляда неверного: то по двое, прижавшись друг к другу, волоча за собой маленькую девочку в ветхом платье, уцепившуюся за развевающиеся концы хаика, то большими группами, так что их просторные одежды с обилием складок наполняли улицу легким таинственным шорохом. Иногда проходила группа из трех женщин: среднюю, возможно самую молодую, казалось, поддерживали две другие; они обнимали ее за талию и укрывали полой своих покрывал. Такая гармоничная группа двигалась как единое целое, не было заметно ни жестов, ни скрытых одеждой ног, она словно плыла, приводимая в движение общими усилиями, три покрывала слились в одно, под свободной одеждой лишь смутно угадывались формы тел.
Возможно, мне разрешили бы войти в мечеть, но я даже не пытался. Проникновение в жизнь арабов далее дозволенного предела представляется мне проявлением нескромного любопытства. Следует наблюдать этот народ на том расстоянии, на каком он согласен показать себя: мужчин вблизи, женщин — издали, но никогда не пытаться проникнуть в спальню и мечеть. Описывать женские жилища или ритуалы арабского религиозного культа, по моему мнению, значит не просто поступать нечестно, а еще и встать на ложную точку зрения в отношении назначения искусства.
Баб-эль-Кебир, начало главной улицы, подступы к дому Теджини — вот и все достопримечательности Айн-Махди. Во всем остальном ощущаются обычная небрежность и нерадение; верхний квартал застроен так же беспорядочно, как Лагуат. Здесь, как повсюду, двери с просветами, грязные улочки и глинобитные дома, потрескавшиеся от солнца; дети, прячущиеся, словно в засаде, и убегающие, завидя нас; женщины еще более дикие, чем в других местах, скрывающиеся при нашем приближении под темными портиками домов; безразличные мужчины, которые тяжело приподнимаются с ложа, где отдыхают, и приветствуют нас с слишком высокомерным для простых горожан видом.
Наш дом примыкает к садам с юго-западной стороны. С моей террасы, облокотившись на зубчатую стену укреплений, я охватываю взглядом большую половину оазиса и всю равнину: с юга, где воспламененное небо вибрирует от далеких испарений пустыни, до северо-запада, где безводная, выжженная местность цвета теплой золы незаметно переходит в горы. Мне всегда нравились виды, открывающиеся с высоты, и я всегда мечтал, что увижу на фоне неба и безграничных просторов гигантские фигуры великих героев в простых сценах их жизни. Елена и Приам на вершине башни назначают командующих греческой армией; воспитатель увлекает Антигону на террасу дворца Эдипа, а она пытается отыскать глазами брата в лагере семерых героев — вот картины, которые меня волнуют и, мне кажется, заключают в себе торжество человеческой природы и трагедию жизни. «— Кто этот воин с белым плюмажем на шлеме, идущий во главе армии? — Принцесса, это вождь. — Но где же мой любимый брат? — Он стоит рядом с Адрастом у могилы семи дочерей Ниобеи. — Ты его видишь? — Вижу, но не слишком отчетливо».
Я думаю сейчас, что подобные сцены, а возможно, с теми же чувствами разыгрывались на этой самой террасе, где я пишу свои заметки. Я смотрю на пустую площадь, где находился лагерь, и вижу белый квадратный блок Айн-Махди, похожий на могилу Зетоса, одного из сыновей Зевса.
Я позабыл сказать тебе, что утром, во время прогулки, нашел у садовой ограды осколок снаряда, попавшего туда во время осады в 1838 году, а в городе — французскую перчатку, бог весть кем принесенную и брошенную на кучу навоза, где копошились три серых гуся, птицы более редкие здесь, чем страусы.
Таджемут, июль, вечер
Сегодня вечером мы вернулись в Таджемут. Чтобы избежать гостеприимства каида, мы решили разбить лагерь вне города, рядом с ручьем, у садовой стены. Здесь мы увидели араба, сидевшего на земле в центре круга, образованного пятью дромадерами. В его бурнусе была охапка травы, и он распределял ее по травинке; пять животных лежали с вытянутыми вперед шеями, а их причудливые головы почти покоились на коленях хозяина. Они глухо ворчали друг на друга из-за жалкого корма, который, должно быть, вызывал у них воспоминания о плодородном сезоне. Погонщик верблюдов уступил нам свое место — утрамбованный склон, очищенный от камней, где удобно было расстелить ковер.
На этот раз я спросил лейтенанта:
— Поставим палатку?
Лейтенант поспешил ответить:
— Не стоит.
И я сказал, смеясь, маленькому Али:
— Хорошо, не снимай ничего, не будем развязывать тюки до следующего перехода.
Нам можно было не брать с собой столько багажа и обойтись без проводника и без мула.
Но лейтенант считает, что они подходят друг другу, а без них мы имели бы вид жалких бедняков.
Мягкая и спокойная ночь опускается на печальную мирную страну, которая становится чуть оживленнее, чем днем. Вместе со светом исчезают и тени; серый туман, собирающийся над городом, создает иллюзию свежести. Безмолвные силуэты проходят по вершине бесплодного холма, вырисовывающегося на оранжевом небе, и исчезают на уже потемневшей дороге, ведущей в Баб-Сфайн. Пальмы раскачиваются, будто желая стряхнуть дневную пыль; на соседней улочке слышен плеск воды, набираемой мисками и стекающей с полных бурдюков.
Нам будет нелегко уклониться от приглашения на диффу: уже сейчас заметна суета людей, снующих между городом и нашим бивуаком. Каид, появившийся рядом с нами, отдает приказы. На нем все тот же некрасивый бурнус желтого цвета; он смеется, и его безбородое розовое лицо со светло-голубыми глазами выражает удовольствие от встречи с нами. Слева, на высоком холме, собираются любопытные; они, видно, привлечены приготовлением пищи.
Не желая уступить хозяевам в проявлении гостеприимства, мы предлагаем каиду свечу, хлеб, который мы везем еще из Лагуата, два лимона и полный котелок кофе. Вновь прибывшие многочисленные гости образуют круг. Я спрашиваю себя, как все эти люди обойдутся двумя лимонами и тремя чашами.
Каид берет один из лимонов, проделывает в нем маленькую дырочку, приникает к ней губами, осторожно высасывает немного сока, затем передает плод соседу. Лимон обходит весь круг и возвращается жалкой, съежившейся шкуркой в руки каида; он осторожно прячет ее в капюшон своего бурнуса, будто желая сохранить до следующего пиршества. Затем по кругу пускают три наполненные до краев чаши, и каждый отпивает, дождавшись своей очереди. Пустые чаши ставят в центре круга, после чего один из наиболее разодетых гостей, самый упитанный на вид, облизывает их и вытирает пальцем, как бы удостоверяясь, что в них ничего не осталось.
Праздник набирает силу; появляются музыканты и певцы. Мы зажигаем еще одну свечу. Я узнаю, что Аумер и Бен Амер заказали музыку и оплачивают эту часть развлечений. В десяти шагах от нас разжигают большой костер. Со своего места я неясно различаю тушу жирного барашка, которая вращается на вертеле над огнем; вокруг склонились внимательные повара с таким жадным выражением на лицах, что я не знаю, находятся они здесь, чтобы жарить барана или есть его.
Одиннадцать часов. Я отдал бы все диффа мира за час сна. На сей раз я оставляю свой обед нетронутым, и надо сказать, никто не обижается за нарушение обычая.
Если что-нибудь может сравниться с воздержанностью и умеренностью арабов, то только их прожорливость. У этих людей замечательные желудки, они то удовлетворяются кусочком, который не насытит и ребенка, то поглощают невероятное количество пищи, способное доконать сказочного обжору. Трудно даже описать проворство челюстей, быстрые движения пальцев, рвущих мясо на куски или скатывающих кускус, и волчий аппетит, угадывающийся по лицам этих чревоугодников. Наш любитель кофе творит чудеса: он уже не жует пищу, зубы ему ни к чему, обеими руками, как жонглер шарики, он бросает кусок за куском в широко открытый рот, кажется, что он не ест, а пьет. Каид не уступает его никому.
Накрыты три стола. За первым сидят важные особы, они обладают привилегией выбирать лучшие куски и сдирать подрумяненную кожу барашка. Люди, сидящие за вторым столом, в свою очередь, могут рвать жареное мясо зубами в течение определенного времени; интересно, что останется третьему столу, где сидят слуги, совсем молодые люди и четыре музыканта, когда блюда выйдут из рук почетных и знатных гостей.
У всех очень сытый вид; раздаются звуки, выражающие удовлетворение. Человек, издавший неприличный звук, невозмутимо произносит: «Хамдуллах!» («Слава Аллаху!»); ему отвечают: «Аллах иатиксаха!» («Пусть Аллах даст тебе здоровья!»). С новым пылом возобновляются прерванные песни. Нам оставляют охрану из восьми человек, которые будут бодрствовать рядом, но опасаюсь, что нам тоже не удастся сомкнуть глаз.
Лагуат, июль 1853 года
Таджемут скрылся из вида, как раньше исчез таинственный силуэт Айн-Махди. У меня сжалось сердце от уверенности, что я никогда больше не увижу эти места. Долгая передышка в течение дня посреди Уэд-Мзи, под беспощадным солнцем, в удручающем одиночестве не принесла облегчения. У нас осталось немного воды, заснуть мы не смогли из-за чрезмерной жары. Наверное, это единственное место, которое я покинул без сожаления. На последнем участке пути не произошло никаких происшествий. Наши всадники забавлялись погоней за газелями, а Аумер, большой ребенок, охваченный весельем, словно лошадь, почуявшая конюшню, приподнялся в стременах, обнажив саблю, и с громкими криками пустил своего скакуна во весь опор на бедных зайцев, собравшихся к вечеру среди зарослей альфы, чтобы подышать свежим воздухом.