Дело Зили-султана: читать начало книги онлайн

Проклиная все на свете, под насмешливым взглядом Ганцзалина я влез в носилки, и меня поволокли – иного слова не подберу – к городским воротам. Правда, судьба отомстила за меня. Когда Ганцзалин отвлекся, его мул исхитрился и с необыкновенной ловкостью плюнул ему на спину. И, кажется, получил от этого огромное моральное удовлетворение. Раньше я думал, что на такие чудеса способны одни верблюды, но, как видим, жесточайшим образом ошибался. Иной раз поражаешься, сколько же тайн, непостижимых для ума, содержит в себе природа! Об этом я даже сказал Ганцзалину, на что он надулся и не захотел со мной разговаривать, решив, что это я так утонченно над ним насмехаюсь.

За городом нас атаковали нищие и дервиши, сидевшие у ворот и обиравшие всех входящих и выходящих. К счастью, черводары весьма убедительно разогнали их бранью и пинками. Дополнительный ужас вселял в попрошаек Ганцзалин, которой отнял у одного дервиша его посох и грозно махал им в воздухе, словно бог Индра – своей ваджрой.

Пройдя, как сквозь строй, через партикулярных нищих, мы стали свидетелями зрелища куда более жуткого: по краю дороги в ряд сидели прокаженные. Судя по всему, вход в город им был запрещен, а жить как-то все равно было нужно. Безносые, с оплывшими лицами, со страшными рубцами через все лицо, они ныли что-то гнусавыми голосами, прося подаяния и протягивая к нам свои чашки. Караван-баши попросил не давать им милостыни, иначе они кинутся на нас всей ватагой и перевернут тахтараван. Пришлось мне умерить свое милосердие – надеюсь, Будда меня за это простит.

Мы быстро миновали страшное поприще прокаженных, и я, если можно так выразиться, углубился в езду. Тахтараван оказался сооружением чрезвычайно тряским: расслабившись, можно было откусить себе язык, так что приходилось быть внимательным. Я постарался слиться с экипажем, надеясь, что это приведет меня в гармонию если не с миром, то хотя бы с тахтараваном.

Однако медитация моя оказалась недолгой. Спустя пару минут где-то неподалеку послышался частый стук копыт. Из любопытства я высунул голову наружу и увидел, что нас рысью догоняют два всадника. Судя по виду, это были полицейские ферраши. (Вообще-то феррашами здесь зовут слуг, но это прозвище распространяется и на нижние полицейские чины). Один был из рядовых, второй – что-то вроде нашего унтер-офицера. При этом рядовой был огромен, как норвежский тролль, и выражение лица имел соответствующее, а унтер, напротив, оказался изящен и даже щеголеват.

Наши черводары, увидев полицию, смешались и остановили караван. Ганцзалин на всякий случай ушел в тень моего тахтаравана, так, чтобы не мозолить глаза стражам закона. За всадниками по пятам бежали дервиши – крича необыкновенно скандально и размахивая руками. Меня это удивило: неужели нищие рассчитывали выдоить милостыню у полицейских?

Стражники подъехали к черводару, замыкавшему наш караван, и стали его о чем-то спрашивать. Тот, судя по физиономии, отвечал что-то вроде «не знаю, не видел». Унтер прикрикнул на черводара, но тот стоял на своем: не знаю, не видел.

Воспользовавшись задержкой, дервиши догнали всадников, окружили их со всех сторон и подняли невообразимый гвалт. Один из дервишей даже схватился за уздцы унтеровой лошади и стал указывать вверх, то ли призывая в свидетели Аллаха, то ли грозя карой небес. Унтер замахнулся на него плеткой, но ударить не решился. Второй ферраш стал наступать своей громадной лошадью на наглого дервиша, оттесняя его на обочину. Тот попятился и упал. Остальные дервиши взревели и взяли полицейских в плотное кольцо.

И тут я почувствовал, что уже не один в своем тахтараване. Скандал отвлек меня, и ваш покорный слуга потерял всякую бдительность. Я резко повернул голову – напротив сидел мальчишка лет пятнадцати, одетый в широкие шальвары, синюю суфийскую хирку, сшитую из кусков ткани, и белый колпак. На плече у него висела котомка. В тахтараване было темновато, но чумазую физиономию и сияющие белки глаз я разглядел преотлично.

– Ты кто такой? – спросил я по-персидски – на это моих познаний в языке хватало.

Неожиданно для меня оборванец отвечал на очень недурном английском языке.

– Господин, меня преследуют власти. Прошу, не выдавайте, иначе меня казнят.

– Казнят? – удивился я. – Какое же преступление ты совершил?

Оказалось, нового знакомца хотели арестовать за то, что он бабид – приверженец религиозной секты, запрещенной в Персии. Ее основатель Баба был казнен, а секта рассеяна по всей стране. Однако отдельные его последователи продолжали исповедовать свой культ. Их объявили государственными преступниками за то, что они организовали несколько покушений на шахиншаха. Покушения провалились, но легче от этого бабидам не стало.

– Так ты, значит, враг шахиншаха? – строго спросил я.

Мальчишка отчаянно замотал головой.

– Нет-нет, я не бабид, – запротестовал он, – я суфий, мюрид тариката накшбандийя. Видите, на мне хирка.

– В хирку может вырядиться любой, – отвечал я, и мне почудилось, что мальчишка при этих словах вздрогнул. Но он тут же пришел в себя и снова страстно заговорил.

– Нет-нет, я не обманываю вас, верьте мне, господин! Если хотите, я прочитаю вам вслух любой зикр нашего тариката.

– Откуда ты знаешь английский? – полюбопытствовал я.

– Меня научил мой муршид, наставник.

– А он откуда знает?

Но ответить мальчишка не успел, потому что в окно заглянул Ганцзалин.

– Полиция ищет опасного преступника, – сообщил он. И, увидев моего незваного гостя, добавил, не изменившись в лице. – Кажется, мы его уже нашли.

Мальчишка скорчил отчаянную физиономию, повалился мне в ноги, хотя в тесноте тахтаравана это было крайне неудобно, и, дрожа, уткнулся головой в мой живот.

– Умоляю, не выдавайте!

Я глянул на Ганцзалина, прижал палец к губам и махнул рукой, показывая, чтобы он исчез. Догадливый мой товарищ убрал голову и стал гарцевать на своем муле с моей стороны, создав таким образом почти непроходимый живой редут. Мальчишка по-прежнему лежал, уткнувшись мне в живот, и только мелко дрожал. Это мне показалось странным, но я ведь не знал, что ему тут грозит. Возможно, его и впрямь хотят казнить, эти восточные деспотии гуманизмом не отличаются. Так или иначе, мы не будем тут сидеть целую вечность: я – уподобившись кенгуру, а он – кенгуриному детенышу.

– Будь добр, сядь по-человечески, – строго велел я.

Он немедленно сел, при этом на чумазом лице я не увидел страха, напротив, в глазах мелькали веселые искорки. Снаружи послышались голоса – заносчивые, кричавшие что-то по-персидски, и строгий, Ганцзалина, по-русски пытавшийся унять невидимых супостатов.

– Но-но, куда прешь? Его высокоблагородие отдыхать изволит! Осади назад!