Вальсирующая: читать начало книги онлайн

– Наверное, инсульт. Попробуйте дотронуться до носа. Искра с улыбкой потянулась к его носу.

– Не до моего, до своего!

Она и это выполнила с легкостью.

Но Лебедев настроен был серьезно: в больницу, вызываем бригаду!

Помчались в больницу, фельдшер Фарид, насупив брови, по ходу измеряет ей давление. А наша Искра – сама безмятежность – лежит на носилках и насвистывает мелодию из кинофильма “Я шагаю по Москве”.

– Это вы свистите? – спрашивает у меня Фарид.

– Нет.

– А кто?

Он строго и внимательно посмотрел на меня, потом на Искру.

– …Она…шутит?..

Машина въехала во двор больницы, поднялась, урча, к приемному покою. Весеннее солнце светило бессмысленно ярко, окрашивая белый плоский пенал больничного здания в желтый свет. Казалось странным, что в такой благодатный майский денек мы с Искрой загремели в больницу, а не гуляем где-нибудь в парке или – ладно, чего там – шествуем по аллеям Ваганьково.

Приемный покой был не такой уж тихий, туда-сюда сновали сёстры и врачи, больные сидели на кособоких металлических стульях, держа в руках полиэтиленовые пакеты с нехитрым скарбом, громко обсуждая свои недуги. Искру посадили в коляску и повезли по кабинетам. А потом было долгое путешествие с местным Вергилием – пожилой сестрой-хозяйкой – вдоль больничного коридора, залитого искусственным белым светом, дальше узкий лифт с металлическими стенками, он вознес нас куда-то на четырнадцатый этаж, где опять коридоры и переходы – без окон, только пол, покрытый линолеумом, лампы дневного света и голые стены, крашенные в светло-сиреневый цвет. В конце этого тоннеля нам открылись двери палаты 2-го неврологического отделения. Кровать стояла у входа, это хорошо, а то у окна прохладно, часто проветривали.

Искра глядела на облака, следила за переменами света, на лице ее был полнейший покой. Казалось, душа ее плавает вдали – по каким-то внутренним просторам. Иногда она целиком уходила в себя, я звала ее: Искра, Искра, и хотя глаза ее были открыты, она не очень доставала до меня взглядом, забываясь в сумерках, давая затопить себя тьме, и я не знала, где ее искать среди других равнин в бескрайней, незримой и плотной материи.

Я приносила ей желтые одуванчики, ветки сирени и клейкие тополиные листочки, ветер в открытое больничное окно приносил запахи земли и травы. И это время, проведенное в больнице, теперь мне видится огромным дирижаблем, зависшим между было и не было, детали и эпизоды – неразличимы и призрачны и растворяются в воздухе, если их потрогать, а там, внутри, происходит какое-то слабое мерцание, и слышится горький вздох, словно те дни вспоминают ее и меня, какими мы были тогда, на излете весны.

Порой тишину нарушал телефонный звонок.

– Ну, как вы там? – спрашивала Светка. – Скажи ей, я до сих пор переживаю, что мы с Зинкиной в третьем классе изгваздали ее шубу кашей!

Или:

– Я помню, как твоя мать стремилась во всем быть похожей на Франческу Гааль из кинофильма “Петер”! А как она пела на немецком “Heute fule ich mich so wunderbar!”[1] Приблизь к ее уху трубку, я напою…

– Ты будешь слушать, как тетя Света Бронштейн исполняет танго из кинофильма “Петер”?

– …С удовольствием, – отзывается – из далека-далёка.

Зато, когда лечащий доктор Ирина Валентиновна в полной уверенности, что Искра уже не внемлет голосам земным, громогласно объявила мне во время утреннего обхода: “Прогноз такой: вы будете иметь просто тело на долгие годы”, мать моя, ни в чем себе не изменяя, загадочно усмехнулась, как будто знала все наперед, и показала кукиш.

Я бы убила нашу Ирину Валентиновну, оторвала бы ей голову, вобле сушеной, если бы со всей серьезностью, едва в нашей жизни зазвучала эта тема, не принялась практиковать теплоту, терпеливость и сострадание к работникам казенных домов. “Прежде всего, – сказано в инструкции, – следует развивать теплоту и терпеливость дыхания. С каждым вдохом культивировать в себе открытость и душевное тепло…”

Практика теплоты с терпеливостью и состраданием пригодилась мне и в дальнейшем, когда нас выписывали из больницы, как бесперспективных пациентов, ибо это был не инсульт (“Мы едем ко мне, ты поняла?” – “…Да. Ты хочешь жить со своей мамой…” – “А я хочу жить со своей тещей!” – Лёша добавил). И когда к нам домой явился онколог – мужчина бодрый, в соку и в расцвете лет, прошел на кухню, полистал медицинскую карту, выписал рекомендации по обезболивающим препаратам и ушел, даже не взглянув, есть у нас больной или нет, я проводила его, победив недовольство, смиренно и кротко. А Лёша: “Правильно, врачам надо обходить окольными путями опасный случай. Но если он влип, всё – будет ухаживать до последнего…” Ну, и так далее – не хочется забегать вперед.

Что интересно, Галактион у нас в это же самое время тоже лежал в больнице, в академической, совершенно в другом конце города. Мальчик забросил его туда с гипертоническим кризом сразу, как только мы увезли Искру. И каждый день возил ему бутерброды с сыром и докторской колбасой.

Старик, растроганный:

– Ты очень вкусные бутерброды привез в прошлый раз, мой мальчик!

– Я и сейчас их привез!

– Ты их готовыми покупаешь? – спрашивал Галактион, в любом состоянии открытый, излучающий душевное тепло, располагающий к дружеской беседе.

Когда я наконец привела его к Искре, она так разволновалась, что заплакала.

– Ну что ты, что ты, – воскликнул старик- отец, – ты лучше вставай и пойдем, представим, что мы гуляем в парке!

[1] “Сегодня я чувствую себя так прекрасно!” (нем.)