– У меня есть кое-какие контакты, – говорит мне Кеция, когда мы остаемся вдвоем. – Я могу неофициально пробить кое-какие сведения по своим каналам. Понимаете, мой отец сказал, что у вас проблемы, – и, кроме шуток, эти вандалы быстро до вас добрались. Вам понадобится кое-какая непосредственная защита
– Знаю, – отвечаю я ей. – Я вооружена, но…
– Но нападение – не оборона. Послушайте, вы же знаете Хавьера. Он – еще одна причина, по которой я здесь. Вы ему нравитесь. Он пока не готов поверить в вашу полную невиновность, но хочет помочь вам отогнать этих шакалов, если вы согласитесь.
Я думаю о том, насколько по-другому все могло бы сложиться, если б я просто погрузила вещи и детей в фургон и уехала прочь при первых же признаках грозы – куда угодно, лишь бы прочь из города, – а не торчала бы здесь, как дура, делая вид, будто не замечаю того, что на меня надвигается. У меня были веские причины для этого, но сейчас от этих причин никакого толку. Они напоминают иллюзии. Я не могу сейчас приобрести фургон, потому что разбила «Джип», да и в любом случае Хавьер не отдаст фургон мне. Никому из нас не нужны сложности, а тем более след из документов.
– Если он хочет присмотреть за нами, то я не против, – отвечаю я. – А еще лучше было бы, если б он прихватил с собой все свое подразделение.
Кеция выгибает брови высокими дугами.
– Придется довольствоваться тем, что есть. В вашем нынешнем положении союзников найти нелегко.
Она права, и я, умолкнув, киваю. Затем продолжаю:
– Могу взять половину списка. У меня есть кое-кто, кто может помочь поискать сведения.
Авессалом обойдется недешево, но отказаться платить за помощь сейчас – это все равно что самой перерезать себе горло. Я не могу бежать, так почему бы не потратить деньги на то, чтобы вырваться из этой сети, которую Мэл (потому что это наверняка Мэл) сплел вокруг меня? Я не смогу пустить их на то, чтобы начать новую жизнь, если окажусь за решеткой. Эти деньги не спасут мою семью, если детей отберут у меня и отправят в приют.
Кеция права: сейчас мне нужен любой союзник, которого я смогу заполучить. Поэтому, когда мы заканчиваем завтрак, я благодарю ее, а она дает мне свой номер телефона. Я понимаю, что, если ошиблась в Кеции, все, что мы обсуждали, могло быть записано, задокументировано, стать частью протокола Нортонского полицейского управления… но не думаю, что Престер избрал бы этот путь.
Я пишу Авессалому, который отвечает мне коротким: «ЧТО?» – как будто я оторвала его от какого-то важного дела, и я быстро объясняю ему, что мне нужно. Его ответ прям и конкретен: «Думал, ты в тюрьме». Я отправляю ответ: «Невиновна» – и жду целую минуту, прежде чем он присылает один-единственный вопросительный знак, который, насколько я понимаю, означает «что тебе нужно?». Авессалом любит сокращения.
Я фотографирую лист бумаги, заполненный аккуратным, разборчивым почерком Кеции, и сообщаю Авессалому, какие имена хотела бы проверить. В ответ он присылает цену в биткойнах, которая заставляет меня вздрогнуть, но хакер знает, что я заплачу ее, – и я плачу со своего компьютера. Я не проверяю электронную почту. Пора снова уничтожить учетную запись, даже если там и есть какие-то улики. Я не желаю плавать в этом токсичном потоке, оскверняя свою душу. Пока я не трогаю ничего, просто перевожу Авессалому деньги, потом отсылаю электронное письмо с фотографией все того же списка, отметив нужные имена – оно уходит на адрес частной сыщицы, чьими услугами я пользовалась и раньше; к нему прилагается стандартная оплата, согласно ее личному тарифу.
Я сижу на унитазе в туалете, когда звонит мой телефон. Беру его и смотрю на экран – номер незнакомый, но это может быть Авессалом.
Я быстро заканчиваю свои дела и смываю за собой, прежде чем нажать кнопку ответа и сказать:
– Алло?
– Привет, Джина.
От этого голоса у меня перехватывает дыхание. Это голос из моей головы, голос, который я не могу изгнать, как бы я ни молилась. Мои пальцы немеют, и я прислоняюсь к раковине, глядя на отражение своего бледного, испуганного лица в зеркале.
Мэлвин Ройял звонит мне по телефону. Как это может быть?
– Джина? Ты еще здесь?
Я хочу повесить трубку. Говорить с ним по открытой связи – все равно что держать сумку, полную скорпионов. Но я каким-то образом ухитряюсь произнести:
– Да, я слушаю.
Мэлвин любит хвастаться. Любит смаковать свои победы. Если он организовал это все, он так и скажет, и, может быть – всего лишь может быть, – выдаст что-то, чем я смогу воспользоваться.
«У него есть мой номер. Откуда он его взял? Как раздобыл?» Кец. С ней мы едва-едва познакомились… но я не давала ей свой номер.
«Сэм». Нет, не Сэм. Пожалуйста, только не Сэм.
Погодите…
Я брала телефон с собой в тюрьму. Я сдала его на входе и забрала на обратном пути. Там, в «Эльдорадо», есть кто-то, кто отправляет письма Мэла, минуя официальные каналы. И этот «кто-то» вполне мог взломать и мой телефон. Времени было достаточно. Мне становится плохо от того, что я не подумала об этом раньше.
Мэл продолжает говорить, в его словах теперь звучит фальшивая теплота.
– Милая, у тебя выдалась очень трудная неделя. Это правда, что нашли еще одно тело?
– Да. Я видела ее.