Мобилизованное Средневековье. Том 1. Медиевализм и национальная идеология в Центрально-Восточной Европе и на Балканах: читать начало книги онлайн

Большое сходство с евразийством обнаруживает и туранская интерпретация средневековой истории, в наиболее концептуальном виде изложенная Шандором Марки. Он представляет историю как последовательную смену интегрировавших туранское пространство великих азиатских и евразийских империй, что очень напоминает рассуждения Г. В. Вернадского о периодах интеграции и политической фрагментации Евразии. В этом ряду Марки находит место для Гуннской державы Аттилы, Монгольской империи Чингисхана, Османской империи Сулеймана Великолепного и даже для Шумера и Древнего Китая, также вписанных Марки в длинный ряд туранских держав[689].

Интересна, с точки зрения характеристики медиевальных аспектов туранизма и их связи с венгерским национализмом, и концепция туранско-славянского крестьянского государства Пала Телеки. Подобно российским евразийцам, Телеки много писал о влиянии географии на историю, полагая, что пришедшие в Карпатскую котловину венгры сумели распространить туранский образ жизни и туранский дух на всех обитателей Карпатского бассейна, вследствие чего в крае будто бы водворилась социальная гармония, чуждая германскому миру Западной Европы[690]. На наш взгляд, эти рассуждения можно интерпретировать как попытку интегрировать в национальную интерпретацию истории Венгрии социально-исторический опыт невенгерских народов Карпатского бассейна. Туранизм тем самым как бы преодолевал ограниченность классического лингвистического национализма XIX в., объективно неспособного предложить невенгерским народам Карпатской котловины (словакам, румынам, русинам и др.) привлекательную модель национальной интеграции под эгидой Будапешта[691].

История, филология, этнография и вдохновленная успехами этих наук националистическая публицистика определили содержание венгерского национального мифа. Как и всякий национальный миф, он был красивым, ярким и величественным, а потому остро нуждался в визуализации. То, что в конечном итоге торжества венгерского миллениума происходили не в 1895 г., как было первоначально установлено парламентом, а в 1896 г., объясняется тем, что к назначенной дате не удалось подготовить все, что было задумано организаторами. А задумано было очень много: достаточно сказать, что именно подготовка к миллениуму фактически определила облик современного Будапешта, где к великой дате были реконструированы исторические объекты, построен целый ряд величественных зданий, в том числе архитектурный ансамбль проспекта Андраши и площади Героев, а также ставший одним из самых узнаваемых символов Будапешта величественный неоготический Парламент на берегу Дуная, разбит исторический парк Варошлигет, пущено первое на континенте метро, открыты монументы выдающимся деятелям венгерской истории и культуры и т. д.[692]

Среди новых построек в Будапеште особо стоит отметить медиевальные объекты. В Буде на берегу Дуная с 1015 г. стояла церковь Девы Марии, по преданию, основанная самим св. Иштваном (Стефаном Великим). Церковь была разрушена в 1242 г. во время монгольского набега, восстановлена в 1250–1270 гг. и перестроена при короле Матьяше Хуньянди (1458–1490 гг.), в честь которого была названа церковью Матьяша. В 1526 г. турки при взятии Буды ее разрушили, в 1541 г. превратили в мечеть, и таковой она оставалась почти 150 лет. Легенда гласит, что в 1686 г. при взятии австрийцами Буды стена мечети внезапно обрушилась, и потрясенным туркам предстала замурованная в стене статуя Девы Марии. Это чудо явилось решающим — османы сдали Буду; но церковь, возвращенная католикам, была плохо восстановлена и влачила жалкое существование. В 1874 г. решено было восстановить церковь в ее подлинных средневековых формах и восстановить ее славу как главной медиевальной святыни Будапешта. Архитектор Фридьеш Шулек закончил реконстукцию как раз к 1896 г., празднованию миллениума. Найденные при восстановительных работах части древнего храма были фрагментами встроены в стены нового здания. В 1898 г. в церковь Матьяша из Секешфехервара была торжественно перенесена единственная не уничтоженная турками могила средневекового венгерского короля Белы III.

Рядом с церковью в 1899–1905 гг. был построен еще один изумительный по красоте памятник, апеллирующий к медиевальным символам, — Рыбацкий бастион (архитектор Ф. Шулек). Он замышлялся как архитектурный фон, призванный оттенить красоту церкви Матьяша. Это чисто медиевальный конструкт: такого бастиона в Буде никогда не существовало. С рыбаками эту местность связывает только то, что близлежащий участок городской стены был в сфере ответственности рыбацкой гильдии, но в результате реализации замысла Шулека возник настоящий шедевр, белокаменный ансамбль, сочетающий ажурный сказочный бастион и готический храм. Установленная в 1906 г. на площади перед бастионом конная статуя св. Иштвана работы Алайоша Штробля завершила оформление этого места средоточия образов средневековой Венгрии.

Другим уголком, где венгры вспоминали славное прошлое, на правобережье Дуная стала гора Геллерта. По легенде, этот средневековый святой, епископ и просветитель Венгрии (977–1046) погиб именно здесь. В 1904 г. на горе установили видную из разных районов Будапешта семиметровую статую Геллерта (автор — Д. Янковиц), у ног которого лежит обращенный язычник.

В Пеште первым медиевальным объектом должен был стать храм-базилика в честь св. Иштвана. Его строительство началось в 1851 и завершилось только в 1905 г., за это время сменилось три архитектора: Йожеф Хильд, Иожер Каузер и Миклош Ибль. В соборе хранится венгерская святыня — десница св. Иштвана и стоит его статуя работы А. Штробля, вокруг которой расположены пять бронзовых барельефов с описанием жития святого.

Одним из центральных элементов перестройки Пешта в преддверии миллениума стало создание осевой улицы — проспекта Андраши (для чего было снесено более 200 домов). Одним концом проспект упирался в площадь Героев, окончательно оформленную к 1896 г. (архитектор А. Шикеданц, скульптор Д. Зала). В центре площади стоит 36-метровая колонна с фигурой архангела Гавриила, который несет в руке венгерскую корону — корону св. Иштвана (по легенде, именно Гавриил велел Иштвану крестить венгров). Вокруг пьедестала короны расположены фигуры легендарных вождей мадьярских племен, во главе с Арпадом, которые тысячу лет назад «обрели родину». За плечами архангела Гавриила справа и слева от колонны развернуты две полукруглые колоннады со скульптурными изображениями героев венгерской истории. Показательно, что большинство из них отсылают нас к Средним векам. В целом символика получилась не только ярко выраженная националистическая, но и с большой претензией на мессианизм.

Рядом с площадью в 1896 г. был разбит парк Варошлигет, где размещен еще один объект «сконструированного Средневековья» — замок Вайдахуньяд. Первоначально он являл собой театральную декорацию из дерева, но в 1904 г. был переделан на каменный (архитектор И. Архар). В облик этого замка как символа венгерской истории включены фрагменты 21 памятника — крепостей, храмов и т. д. (настоящий средневековый замок Вайдахуньяд находится в Трансильвании).

Последним крупным медиевальным объектом в Пеште стало ни много ни мало само здание венгерского парламента. Оно представляет собой шедевр неоготики, строилось по проекту Имре Штейндля с 1885 по 1904 г. К миллениуму его не успели достроить, но для празднования в 1896 г. открыли то, что оказалось готово — центральный купольный зал. Фасад украшен скульптурами правителей Венгрии и Трансильвании. По сегодняшний день Парламент является одним из красивейших зданий и символом Будапешта, по масштабам с ним можно сравнить только неоготическое здание британского парламента.

С точки зрения характеристики венгерского медиевализма, особый интерес представляет уникальная историческая выставка, открывшаяся в 1896 г. в период юбилейных торжеств в парке Варошлигет и привлекшая большое количество посетителей со всех уголков Венгрии, а также из Цислейтании и других стран Европы. В залах выставки посетители могли не только ознакомиться со значимыми экспонатами, связанными с различными периодами венгерской истории, но и получить целостное представление об историческом пути нации от прибытия венгерских племен в Карпатскую котловину до современного национального триумфа. Венгерская история развертывалась перед посетителями от древности до современности в четко структурированном хронологическом порядке и с неизменным акцентом на историческую индивидуальность и историческую субъектность венгерского народа[693]. Воспринимать представленную в залах выставки историческую информацию помогали яркие визуальные образы, призванные максимально наглядно репрезентировать основные «места памяти» в истории нации. Такая подача исторического материала находила положительный эмоциональный отклик среди многочисленных посетителей и, несомненно, способствовала формированию у них столь важного для процесса нациестроительства комплекса устойчивых представлений и ярких образов национальной истории.

В соответствии с давней традицией венгерской историографии, в положенной в основу экспонирования периодизации венгерской истории в качестве отдельной эпохи была выделена «Эпоха обретения родины: от племенных вождей до Иштвана Святого», а одним из наиболее ярких примеров визуализации образов прошлого стала круговая панорама с изображением вступления венгерских племен на территорию будущей Венгрии, выполненная Арпадом Фести[694].

Апелляция к героическому событию, символизировавшему для венгров начало их национальной истории, не раз вдохновлявшему венгерских художников на создание эпических полотен, присутствовала и в двух других значимых художественных объектах миллениума — величественной картине Михая Мункачи «Обретение родины Арпадом», украсившей интерьер парламента, и скульптурной композиции на площади Героев, изображавшей семерых вождей венгерских племен во главе с Арпадом.

Блестяще репрезентированный лучшими архитекторами, скульпторами и художниками миф о событиях 895 г. стал не только главным символом миллениума, но и одним из основных смыслообразующих элементов национальной идеологии Венгерского королевства. Помимо очевидного восприятия этого события как архетипического изначального деяния народа, подобного тем, что присутствуют во множестве этногенетических мифов, следует обратить внимание на то, что изображение сцены вступления венгерских племен в Паннонию позволяло визуально отразить такой значимый топос репрезентации нации, как апелляция к героическому веку со свойственной ему величественной архаикой и яркой этнокультурной самобытностью. Акцент на самобытности в контексте венгерского нациестроительства был особенно важен, так как, с одной стороны, он вписывался в уходящую вглубь веков венгерскую гуннскую традицию, а с другой стороны, отвечал актуальным для венгерского национализма представлениям об индивидуальном «духе народа».

В тени Австро-Венгерской империи: хорватский медиевализм

С преобразованием Австрии в дуалистическую Австро-Венгрию резко обострились хорватско-венгерские отношения. Хорватское королевство со столицей в Загребе, официально именовавшееся Триединым королевством Хорватии, Славонии и Далмации[695], было связано с Венгерским королевством сложным комплексом взаимных социокультурных влияний, а также довольно запутанными политическими отношениями, по-разному трактовавшимися венгерскими и хорватскими политиками и интеллектуалами. Хотя отцы венгерского конституционализма неизменно признавали за Хорватским королевством определенные политические права, их объем был далеко не таким, какой мог устроить хорватов, почти всегда считавших себя равными партнерами венгров. Заключенное в 1868 г. хорватско-венгерское соглашение (Nagodba), являвшееся своеобразным аналогом австро-венгерского Ausgleich, хорватов по многим причинам не устраивало. Еще более обострились отношения двух национальных элит в период правления в Хорватии бана Куэна Хедервари (1883–1903 гг.), совершенно не расположенного к каким-либо уступкам усиливавшемуся хорватскому национализму. На этом драматическом фоне формировался и зрел модерный хорватский национализм, в котором медиевальная составляющая была отнюдь не менее значимой, чем в венгерском национализме.

Как и в Венгрии, вторая половина XIX в. стала в Хорватии временем формирования национальной идеологии и национальной интерпретации истории. В трудах ведущего идеолога хорватского национализма, юриста Анте Старчевича стала оформляться так называемая концепция хорватского государственного права, которая была призвана продемонстрировать государственноправовую самостоятельность Хорватского государства со Средних веков до настоящего момента. Успехи хорватской позитивистской историографии, основоположником которой можно считать историка и неутомимого организатора науки Ивана Кукулевича-Сакцинского, не только обеспечили эту концепцию необходимыми доказательствами, но и сформировали в течение второй половины XIX в. ставшую со временем канонической картину хорватской национальной истории. Одним из главных творцов этой картины применительно к Средневековью стал медиевист с европейской известностью Франьо Рачкий, первый президент Югославянской Академии наук и искусств в Загребе, основанной в 1866 г. Хотя Рачкий был сторонником югославизма (идеологии взаимной культурной интеграции всех южных славян как единого квазинационального сообщества), объективно эта идеология усиливала позиции именно хорватского национализма, создавая могучий противовес централизаторским и мадьяризаторским поползновениям Будапешта.

Усилиями И. Кукулевича-Сакцинского, Ф. Рачкого и других историков в средневековом сегменте хорватского национального исторического нарратива определилось несколько ключевых событий, обретших характер важных национальных мест памяти. Одним из них, естественно, был сам приход хорватов на Балканы, датировавшийся на основании средневековых источников первой четвертью VII в. Немалое значение имели также крещение хорватов напрямую из Рима (середина VII в.), правление королей Петра Крешимира IV Великого (1058–1074 гг.) и Звонимира (1075–1089 гг.), при которых Хорватия достигла большого могущества. В контексте отношений с венграми большая роль приписывалась соглашению хорватской знати с королем Коломаном в 1102 г., которое неизменно интерпретировалось в Хорватии как сохранившее суверенитет государства добровольное избрание хорватским политическим народом венгерского монарха в качестве хорватского короля. Национальным героем ожидаемо становился Никола Зринский, знаменитый на всю Европу героический защитник Сигета от османов в 1566 г. Но, пожалуй, наиболее ярким образом хорватского медиевализма, с точки зрения репрезентации древности и величия нации, сопоставимым с венгерским мифом о переселении, стала коронация первого хорватского короля Томислава (около 910–928 гг.). Важность этого образа для характеристики хорватского медиевализма и его связи с нациестроительством побуждает рассмотреть его более подробно.

То обстоятельство, что в ряде ранних источников, начиная с адресованного Томиславу в 925 г. письма папы Иоанна Х, этот хорватский правитель именовался королем, а не князем (дуксом), как предшествующие ему правители, навело ряд историков (Бюдингера, Рачкого, Клаича) на мысль, что Томислав был коронован, а то обстоятельство, что в правление Томислава в городе Сплит состоялись два крупных церковных собора (в 925 и 928 гг.), позволяло говорить о роли в этом событии Рима и Византии[696]. Совершенно неизвестными, однако, оставались обстоятельства, при которых произошла эта гипотетическая коронация. Вскоре эту проблему попробовал разрешить Иван Кукулевич-Сакцинский, обосновывая в своем труде «Томислав, первый хорватский король» (1879 г.) идею, согласно которой описываемая в «Летописи попа Дуклянина» (XII в.) коронация легендарного славянского правителя Светопелека была коронацией именно Томислава[697]. То, что король в «Летописи попа Дуклянина» именуется не Томиславом, а Светопелеком, объяснялось искажением, возникшим под воздействием «народного предания»: связывая имя летописного Светопелека со Святополком Моравским (871–894 гг.), Кукулевич высказывал мысль, что его имя могли «укоренить в народной памяти» бежавшие в Хорватию из Великой Моравии ученики св. Кирилла и Мефодия[698].

Высказанная Кукулевичем гипотеза была вскоре поддержана другими хорватскими историками и почти сразу проникла в оформлявшийся в ту эпоху национальный исторический нарратив. Так, описание коронации Томислава на Дуваньском поле было включено в двухтомную «Хорватскую историю» Тадии Смичикласа (1882 г.) — книгу, сыгравшую архиважную роль в формировании канонического образа средневековой хорватской истории и ее широкой популяризации[699]. Написанная живым и художественно выразительным языком, книга стала пользоваться большой популярностью у хорватских читателей, а представленный здесь образ короля Томислава, могучего и справедливого правителя, защитившего Хорватию от венгров, хорошо соответствовал патриотическому подъему хорватского общества в период политического давления на хорватскую автономию со стороны официального Будапешта. Торжественная коронация Томислава, описанная в эпическом стиле, заимствованном из летописного текста, не только хорошо вписывалась в общее представление о ведущей роли Томислава в ранней хорватской истории, но и была одной из тех ярких картин великого прошлого нации, в которых по определению нуждается любой национальный исторический нарратив.

В еще большей степени задачам популяризации образа Дуваньской коронации отвечала публикация в популярном загребском журнале «Prosvjeta» исторического очерка «Король Томислав и его эпоха» (1896 г.), написанного хорватским историком, специалистом по эпохе Томислава, Рудольфом Хорватом, также поддерживавшим гипотезу Кукулевича[700]. Современные хорватские исследователи отмечают большую роль этого очерка в утверждении хорватского национального мифа о Томиславе, ссылаясь, в частности, на то, что в период до 1926 г. включительно он перепечатывался в различных изданиях около 20 раз[701]. Наконец, стоит отметить и включение описания торжественной коронации Томислава на Дуваньском поле в вышедший в 1899 г. первый том многотомной «Истории хорватов» Вьекослава Клаича, ставшей наиболее грандиозным по своему масштабу опытом презентации классической версии хорватского национального исторического нарратива, выработанной в рамках позитивистской историографии[702].

Утверждению в сознании нации исторических картин, созданных историками — творцами национального исторического нарратива, как известно, немало способствует литературное творчество. В случае с образом короля Томислава и картиной его коронации на Дуваньском поле мы вправе говорить об исключительно важной роли, которую сыграл в их презентации и популяризации исторический роман Велимира Дежелича «Первый король» (1903 г.). Наряду с вышедшим годом ранее романом этого же автора «В буре и грозе» (1902 г.) «Первый король» составлял дилогию, в которой была представлена широкая панорама хорватской истории конца IX — первой четверти Х в. В романе Дежелича содержалось подробное описание коронации Томислава на Дуваньском поле, предварявшееся описанием величественной природы и ландшафта местности, где происходил обряд. Немаловажным элементом описания была артикуляция общенародного характера торжества: на Дуваньском соборе присутствовали представители не только знати и духовенства, но и простого народа, что служило яркой манифестацией единства нации[703]. Красочное и эстетически насыщенное описание Дуваньского поля и произошедшей на нем коронации, содержащееся в романе Дежелича, должно было производить сильное впечатление на читателя. Известно, что роман «Первый король» пользовался большой популярностью[704] и вполне может быть охарактеризован как бестселлер.

Утверждение в рамках национального нарратива и широкая популяризация гипотетической Дуваньской коронации 925 г. рано или поздно должны были привести к артикуляции роли Дувна в качестве символического центра и места памяти. Толчком к этому послужило стремление хорватских интеллектуалов и общественных деятелей торжественно отметить тысячелетие Хорватского королевства. Хотя тысячелетний юбилей коронации приходился на 1925 год, уже в 1906 г. патриотическая и культурно-просветительская организация «Общество братьев Хорватского дракона», заместителем председателя которой был В. Дежелич, выступило с инициативой тщательной подготовки будущего празднования, поддержанного затем церковью и видными представителями общественности[705]. К числу наиболее громких инициатив, связанных с предстоящим юбилеем, несомненно, следует отнести идею дуваньского архипресвитера Мийо Чуича возвести в Дувно в ознаменование 1000-летнего юбилея коронации Томислава памятный архитектурный комплекс, который бы состоял из базилики и так называемого Томиславова дома. Идея М. Чуича, впервые высказанная им в 1917 г., получила горячую поддержку в хорватском обществе, и вскоре в Дувно стараниями посвятившего себя этому делу священника, возглавившего соответствующий комитет, началась подготовка к строительству. Сбор средств на строительство архитектурного комплекса в какой-то степени стал общенациональным и общегосударственным делом: наряду с жителями Хорватии, значительный вклад в финансирование постройки внесли правитель Королевства сербов, хорватов и словенцев Александр Карагеоргиевич и представители зарубежной, прежде всего американской, хорватской диаспоры[706]. Проект величественной базилики с прилегающими монастырскими зданиями вскоре выполнил загребский архитектор Степан Подгорский, однако строительство началось не сразу, а только в сам год юбилея, и продолжалось вплоть до 1939 г. Базилика, воздвигнутая в стиле средневековых романских соборов с большим куполом и колокольней, была освящена в 1940 г. и посвящена почитаемому хорватскому святому Николе Тавеличу. Храм стал не только несомненной архитектурной доминантой Дувна, но и одним из наиболее ярких рукотворных национальных символов региона[707].

Медиевальные поиски западных славян второй половины XIX — начала XX века. Польша

Чешские, словацкие и польские земли в конце XIX — начале XX в. оставались в составе Австро-Венгерской, Российской и Германской империй. Среди западных славян происходил рост национального самосознания, что в основном было связано с развитием языка, культуры, манифестацией единых традиций и обычаев, формированием элементов гражданской культуры (общественные организации, участие в социально-политических процессах и т. д.). Народы больше обращались к своей недавней истории (тем более что в ней были славные примеры борьбы за свободу, такие как «Весна народов» 1848 г., Польское (Ноябрьское) восстание 1830–1831 гг. и т. д.). В несколько меньшей степени, но были востребованы и медиевальные образы, в которых воплощалась память о славных веках независимости и процветания средневековых королевств Чехии и Польши.

Областью, в которой оказался задействован медиевализм, стало формирование ментального, понятного каждому образа нации. «Мы — поляки», «Мы — чехи» — в каких символах и образах должен воплощаться, визуализироваться подобный девиз? Ответ на этот вопрос стремилась дать прежде всего национальная культура — архитектура, литература, искусство, монументальная политика, музейное дело, культура повседневности, стереотипы экзо- и эндоидентичности, праздники и коммеморации и т. д. Процессы шли непросто, мешали разобщенность народов, отсутствие своего государства, цензурная политика имперских властей, справедливо видевших в чрезмерном увлечении национальными идеями угрозу для своего могущества. Тем не менее именно во второй половине XIX — начале XX в. западные славяне преуспели в создании картины своего национального мира, целой системы образов и их визуализации. Ее формы были весьма обильны и разнообразны, мы не ставим перед собой задачу каталогизировать все случаи проявления медиевализма в национальных культурах указанного периода, но на ряде примеров попытаемся продемонстрировать основные тенденции развития этого феномена.

На польских землях долго, вплоть до середины XIX в., в архитектуре присутствует классицизм. В 1820-х гг. сюда проникает неоготика (особенно на польско-прусские земли), которую можно считать проявлением медиевализма, но ее развитие идет медленно, и с польским национальным движением это культурное направление связано слабо. Неоготика — явление общеевропейское, зародившееся прежде всего в Британии, Франции и Германии[708]. В Польше первой неоготической постройкой считается церковь в г. Велче, построенная в 1831–1832 гг. по проекту В. Ричела. В 1820–1827 гг. в имении Пацей в Довспруде в этом стиле был возведен большой дворец. В 1860–1864 гг. в неоготическом стиле была построена Новая ратуша во Вроцлаве. Неоготические постройки на польских землях испытывали сильное европейское влияние (например, Карл Шинкель реконструировал замок в Корнике в духе прусского романтизма). Это не было национальным стилем, аналогичным русскому стилю архитектуры Российской империи.

Между тем идеологи польской национальной культуры понимали, что такой стиль необходим. Нация должна узнаваться в ее постройках, а не растворяться в чужих архитектурных школах. В середине XIX в. такие образцы пытались искать в польской сельской архитектуре: «Душа народа присутствует в деревенских церквях и часовнях» (Л. Семенский), «…в деревнях следует искать истинно польско-славянское строительство» (Й. Крашевский). Однако уже тогда прозвучало мнение, что польский архитектурный стиль — это древний стиль, а древние постройки Королевства Польского — это готические постройки: «Мариацкий костел, наша душа и тело, есть воплощение всех польских церквей эпохи готики… в его башне сосредоточены все чувства, все желания нашей страны» (Ю. Кремер)[709].

В 1860–1870-х гг. именно на основе неоготики была предпринята попытка разработки собственно польского национального архитектурного стиля — так называемого висло-балтийского стиля[710]. Идея была выдвинута в трудах краковских историков Владислава Лущкевича и Юзефа Лепковского. Лущкевич предлагал провести тотальное изучение средневековых памятников от Поморья до земель Великого княжества Литовского и вывести оттуда некий усредненный стиль, который, по его мнению, будет основан на готике. В 1890-х гг. активным пропагандистом концепции стал Кароль Матушевский. Он утверждал, что именно признание висло-балтийского стиля как основы национального польского стиля сгладит противоречия между отдельными польскими землями и поможет им утвердиться в своей культурной общности. В данной манере было построено несколько десятков церквей, наиболее значимыми неоготическими проектами были: церковь Архангела Михаила и Св. Мученика Флориана в Варшаве (архитектор Ю. Дзеконский, 1886–1904), собор Покрова Пресвятой Девы Марии в Радоме (архитектор Ю. Дзеконский, 1894–1911), церковь Успения Пресвятой Девы Марии в Лодзи (архитектор К. Войцеховский, 1897), церковь Непорочного Зачатия Пресвятой Девы Марии в Варшаве (архитектор О. Сосновский, 1911) и др.

Правда, консенсуса на бескрайних землях бывшей Речи Посполитой достичь не удалось. Юг региона, Галиция и Малопольша стиль не признали и предложили свой — малопольскую готику. Был продолжен поиск новых форм — компромисса между романтизмом и готикой, использования неоренессансного стиля и т. д. (ср. церковь Спасителя в Варшаве 1901–1903 гг. архитектора С. Шиллера). Также были реанимированы идеи обратиться вновь к сельской архитектуре. В 1890-х гг. возник стиль Закопане (автор концепции С. Виткевич), ориентировавшийся на деревянные особняки предгорьев Татр[711].

[689] Ратобыльская А. В. Венгерский туранизм. С. 225–226.

[690] Ратобыльская А. В. Венгерский туранизм. С. 224–225.

[691] О венгерском «официальном национализме» эпохи дуализма и его исторической судьбе см.: Андерсон Б. Воображаемые сообщества. Размышления об истоках и распространении национализма / пер. В. Г. Николаева. М., 2016. С. 182–189.

[692] Хаванова О. В. Венгерский Миллениум… С. 377–378.

[693] Хаванова О. В. Венгерский Миллениум… С. 378.

[694] Хаванова О. В. Венгерский Миллениум… С. 378.

[695] Присутствие Далмации в названии Триединого королевства отражало в данном случае лишь историческую традицию, так как королевство Далмация не подпадало под юрисдикцию хорватских властей, а, будучи подконтрольным Вене, находилось в составе Цислейтании. Воссоединение Далмации с остальной Хорватией будет одной из главных целей хорватской политики эпохи дуализма.

[696] Историографию вопроса см.: Goldstein I. O Tomislavu i njegovu dobu // Radovi Zavoda za hrvatsku povijest. 1985. Knj. 18. S. 23–55; Bratulić J. Kralj Tomislav u izvorima i znanstvenoj literaturi do 1925. // Prvi hrvatski kralj Tomislav. Zbornik radova / ur. J. Bratulić. Zagreb, 1998. S. 191–204.

[697] Kukuljević Sakcinski I. Tomislav, prvi kralj hrvatski // Rad JAZU. 1879. Knj. 58. S. 1–52. Пере печатано: Zbornik kralja Tomislava (Posebna izdanja JAZU. Knj. 17). Zagreb, 1925. S. 40–85.

[698] Kukuljević Sakcinski I. Tomislav, prvi kralj hrvatski // Zbornik kralja Tomislava. S. 68.

[699] Smičiklas T. Poviest Hrvatske. Dio I. Zagreb, 1882. S. 215–226.

[700] Horvat R. Kralj Tomislav i njegovo doba // Prosvjeta. 1896. Sv. 4. Br. 23. S. 729–733; Br. 24. S. 756–764.

[701] Goldstein I. O Tomislavu i njegovu dobu. S. 27; Gračanin H. Povijesni identiteti i politički realiteti: proslava tisućgodišnjice Hrvatskog Kraljevstva 1925 godine // Hrvati i manjine u Hrvatskoj: moderni identiteti. Četvrti hrvatski simpozij o nastavi povijesti. Zagreb, 2014. S. 121.

[702] Klaić V. Povijest Hrvata od najstarijih vremena do svršetka XIX stoljeća. Knj. I. Zagreb, 1899. S. 98–107.

[703] Deželić V. Prvi kralj. Split, 2011. S. 7–21.

[704] Lončarević V. Pogovor // Deželić V. Prvi kralj. S. 326–327.

[705] Gračanin H. Povijesni identiteti i politički realiteti… S. 122–123.

[706] Gračanin H. Povijesni identiteti i politički realiteti… S. 122–123.

[707] Подробнее см.: Jolić R. Duvno kroz stoljeća. Tomislavgrad; Zagreb, 2002.

[708] Подробнее см.: Macaulay J. The Gothic Revival 1745–1845. Glasgow; London, 1975; Clark K. The Gothic Revival: An Essay in the History of Taste. London, 1983; Hunter-Stiebel P. Of knights and spires: Gothic revival in France and Germany. New York, 1989; Aldrich M. Gothic Revival. London, 2005.

[709] Цит. по: Stefański K. Polska architektura sakralna w poszukiwaniu stylu narodowego. Łódź, 2002. S. 19–21.

[710] Majdowski A. O poglądach na styl wiślano-bałtycki w polskiej architekturze sakralnej XIX wieku // Nasza Przeszłość: studia z dziejów Kościoła i kultury katolickiej w Polsce. T. 78. Kraków, 1992. S. 303–328.

[711] Crowley D. Finding Poland in the Margins: The Case of the Zakopane Style // Journal of Design History. 2001. Vol. 14, no. 2. P. 105–116; Tatra Highlander Folk Culture in Poland and America. Collected Essays from «The Tatra Eagle» by T. V. Gromada. Hasbrouck, 2012.