Экономист на диване. Экономическая наука и повседневная жизнь: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Экономисты изучают процентные ставки, поскольку они представляют собой важный социальной феномен, а экономисты стремятся понять все в человеческом обществе. Я надеюсь, что в некоторых местах этой книги мне удалось передать нечто такое, что составляет восхитительную радость понимания. Тем не менее некоторым читателям может показаться сомнительным, что подобный анализ способен привести и к мудрости, и к богатству. Попытаемся рассмотреть этот вопрос.

Гарри Трумэн говорил, что его администрации необходим одноглазый экономист, потому что все окружавшие его экономисты были не в состоянии завершить любое предложение, не добавив фразу «но с другой стороны». Гарри Трумэну не понравился бы ход моих рассуждений. С другой стороны, Гарри очень ценил честность, и я буду как можно более честен. Изложенных мной теоретических соображений достаточно, чтобы вы могли оценить, каким образом процентные ставки отреагируют на неурожай или стихийное бедствие, на расточительную или просвещенную политику государства, либо на хорошие или плохие новости о том, что припасло для нас будущее.

С другой стороны, одно это знание не сделает вас богатым. Все экономисты согласны с тем, что процентные ставки реагируют на новости мгновенно. Когда президент объявляет о новом проекте по разработке ракетного комплекса, вы можете начать рассуждать таким образом: «Итак, это означает, что потребительских товаров станет меньше, так что...», но к тому времени, как вы доберетесь до запятой после слова «итак», процентная ставка уже будет пересмотрена в сторону увеличения. Когда новости доходят до нас, извлекать из этого преимущества уже слишком поздно.

Но есть еще и третья сторона. Возможно, вы обладаете какими-то знаниями, талантами или интуицией, которые делают вас умнее среднестатистического «медведя», когда дело касается предсказания того, что президент намерен объявить на завтрашней пресс-конференции или что надвигающийся на побережье ураган утихнет прежде, чем достигнет суши, или что IBM собирается развивать технологии для подключения портативного компьютера непосредственно к мозгу человека. Если вам так повезло и у вас есть базовое понимание того, как ведут себя процентные ставки, то вы действительно можете делать прогнозы и, вероятно, сможете разбогатеть.

Если вы разбогатеете, мне будет приятно услышать об этом. Дайте мне знать. Я буду ждать известия на своем потертом диване, размышляя о разном.

Глава 21. Айовский урожай автомобилей

Красивая вещь всегда восхитительна, и нет ничего прекраснее исчерпывающего и безупречного рассуждения. Всего несколько выверенных рассуждений могут изменить способ нашего восприятия мира.

Просматривая учебник, написанный моим другом Дэвидом Фридманом, я обнаружил одно из самых прекрасных из всех известных мне рассуждений. Хотя, возможно, это рассуждение и не оригинально, но в версии Дэвида оно выглядит настолько ясным, настолько выразительным, настолько непреложным и столь восхитительно неожиданным, что я не мог не делиться им со студентами, родственниками и знакомыми на вечеринках при всяком удобном случае. Рассуждение касается международной торговли, но привлекает оно не столько своим содержанием, сколько своей непреодолимой силой и убедительностью.

Наблюдение Дэвида заключается в том, что в Америке существуют две технологии производства автомобилей. По одной из них автомобили должны производиться в Детройте, а по другой — выращиваться в Айове. Всем известно о первой технологии; я же поведаю вам о второй. Сначала вы сеете семена, которые представляют собой сырье, из которого создаются автомобили. Вы ждете несколько месяцев, покуда не появится пшеница. Затем вы собираете урожай пшеницы, грузите ее на суда и направляете их на восток, в Тихий океан. Через несколько месяцев суда возвращаются, но вместо зерна они везут «Тойоты».

Международная торговля — не что иное, как одна из форм технологии. Тот факт, что есть такое место под названием Япония, с ее людьми и заводами, является абсолютно несущественным для американского благополучия. При анализе торговой политики мы также можем предположить, что Япония — это гигантская машина с таинственными внутренними процессами, в ходе которых пшеница превращается в автомобили.

Любая экономическая политика, которая отдает предпочтение первой американской технологии перед второй, — это политика, которая отдает предпочтение американским автомобилестроителям в Детройте перед американскими производителями автомобилей в Айове. Налог или запрет на ввоз «импортных» автомобилей — это налог или запрет на автомобили, выращенные в Айове. Если вы защищаете детройтских автомобилестроителей от конкуренции, вы неизбежно наносите вред фермерам Айовы, потому что айовские фермеры участвуют в этой конкуренции.

Задача создания данного парка автомобилей может быть распределена между Детройтом и Айовой разнообразными способами. Система конкурентных цен выбирает такое распределение, которое минимизирует суммарные издержки производства[48]. Было бы неоправданно дорого производить все автомобили в Детройте, неоправданно дорого выращивать все автомобили в Айове и неоправданно дорого использовать два производственных процесса в чем-то еще, помимо естественного соотношения, что возникает в результате конкуренции.

Это означает, что протекционистские меры, принимаемые в пользу Детройта, не являются простым трансфертом доходов от фермеров к автомобилестроителям. Они также увеличивают общие затраты на обеспечение американцев данным количеством автомобилей. Снижение производительности ничем не компенсируется, что делает страну в целом беднее.

О повышении эффективности американского автомобилестроения говорится немало. Когда у вас есть два способа производства автомобиля, то наиболее эффективным может оказаться использование обоих в оптимальных пропорциях. И последним, что вам хотелось бы сделать, должно быть создание искусственных ограничений на использование одной из своих производственных технологий. Было бы очевидным предрассудком считать, что Camry, выращенная в Айове, является менее «американской», чем Taurus, построенный в Детройте. Экономическая политика, основанная на предрассудках, редко приносит эффективные плоды.

В 1817 году Давид Рикардо — первый из экономистов, рассуждавший с математической точностью, хотя и не чисто математическим языком, — заложил основы всей будущей мысли о международной торговле. Почти за два столетия, прошедшие с той поры, его. теория претерпела существенное развитие, но ее базовые принципы остались незыблемыми. Теория торговли, до-первых, гласит, что если вы защищаете американских производителей в одной отрасли от конкуренции с зарубежными производителями, то тем самым вы неизбежно наносите вред американским производителям в других отраслях. Во-вторых, она гласит, что если вы защищаете американских производителей в одной отрасли от конкуренции с зарубежными производителями, это неизбежно вызывает чистую потерю экономической эффективности. Обычно в учебниках такие допущения разъясняются с помощью диаграмм, формул и сложных рассуждений. Короткая история, которую я почерпнул у Дэвида Фридмана, делает те же допущения ослепительно очевидными с помощью одной-единственной убедительной метафоры. И это — экономическая наука в ее лучшем проявлении.

Часть V. Заблуждения науки

Глава 22. Доверять ли Эйнштейну? Экономика научного метода

В 1915 году Альберт Эйнштейн опубликовал общую теорию относительности и ее замечательные логические следствия. Теория «предсказывала» отклонение Меркурия от орбиты, которое наблюдалось с давних пор, но никогда не было объяснено. Помимо этого она также предсказывала нечто новое и совершенно неожиданное по поводу искривления луча света в гравитационном поле Солнца. В 1919 году экспедиция, которую возглавлял сэр Артур Эддингтон, подтвердила предсказанное гравитационное отклонение и сделала Эйнштейна международной знаменитостью.

Как объяснение отклонения Меркурия от орбиты, так и успешное предсказание искривления светового луча стали прекрасными подтверждениями теории Эйнштейна. Но только гравитационное отклонение луча света — потому что это было неожиданным — вызвало сенсацию.

Представьте себе на мгновение, что Эддингтон предпринял свою экспедицию не в 1919, а в 1900 году. Факты искривления пути света были бы установлены и казались бы столь же загадочными, как и орбита Меркурия, задолго до появления работы Эйнштейна. Предсказание Эйнштейна утратило бы тот психологический эффект, который возникает в результате предсказания неожиданного. Возможно, ему никогда не удалось бы завладеть воображением публики и оказать влияние на формирование целого поколения физиков. Но, оставляя в стороне вопрос о личной славе Эйнштейна, можно задать вопрос: какова бы в этом случае была судьба самой теории относительности? Воспринял ли бы научный мир ее с запозданием? И если да, то была ли бы такая реакция оправдана?

С другой стороны, можно представить, что отклонение в орбите Меркурия оставалось незамеченным до того момента, пока Эйнштейн не предсказал его, и что последующие наблюдения подтвердили его предсказание. Не сделал ли бы психологический эффект второго неожиданного предсказания позиции теории относительности еще более прочными? И возник ли бы такой эффект вообще? Ибо по меньшей мере на протяжении четырех столетий ученые и философы вели споры об относительных достоинствах объяснения известных фактов (вроде орбиты Меркурия) и неожиданный предсказаний (вроде искривления лучей света). Этот вопрос обсуждали еще Рене Декарт и Фрэнсис Бэкон, да и сегодня о нем жарко спорят в научных журналах.

Конечно, новое объяснение старого факта и успешное предсказание нового необходимо засчитать в пользу теории. Более впечатляющее в психологическом отношении успешное новое предсказание иногда называют новым свидетельством в пользу теории. Вопрос в том, следует ли считать новое свидетельство в пользу теории более значимым, чем не новое? Или более кратко: имеет ли значение новизна?

Сторонники точки зрения, согласно которой «новизна не имеет значения», утверждают, что теорию следует оценивать на основании ее собственных достоинств, независимо от того, как она была открыта. Так, у нас есть Теория A, которая согласуется с Фактами X, Y, и Z. Попробуем оценить ее. Почему должно быть важно, знал ли исследователь об этих X, Y, и Z перед тем, как выдвинул Теорию A? Почему направление мыслей исследователя должно быть важнее, чем его прическа?

Рассмотрим простую аналогию. В левом ящике комода лежат носки, половина из них — черного цвета. В правом ящике комода тоже лежат носки, но черных среди них нет. Если вы берете носок из левого ящика, какова вероятность того, что это будет черный носок? Несомненно, пятьдесят на пятьдесят. А сейчас предположим, что вам завязали глаза, вы выдвигаете случайный ящик и достаете носок. Ваша супруга, наблюдающая за процессом, сообщает вам, что вы взяли носок из левого ящика. Какова вероятность того, что это черный носок? Опять же пятьдесят на пятьдесят. Все, что имеет значение, — это то, откуда взят носок, а не тот факт, что именно вы знали, когда брали его из ящика. Ученый, выбирающий между возможными теориями, чем-то похож на человека, выбирающего носок. В левом ящике у него лежат теории, которые согласуются с определенным набором фактов, и половина из этих теорий верная. В правом ящике — теории, которые опровергаются фактами, и нет ни одной верной теории. Профессор Смит начинает с изучения всех фактов, а затем выстраивает согласующуюся с ними теорию; профессор Смит занимается выбором теории из левого ящика своего комода. Вероятность правильности этой теории составляет пятьдесят на пятьдесят. Профессор Джонс размышляет над теорией до работы с фактами, делая новое предсказание. Он выбирает наугад из любого ящика с завязанными глазами. Узнав, что его теория согласуется с фактами, профессор Джонс обнаруживает, что он достал ее из левого ящика. Вероятность того, что его теория будет истинной, тоже пятьдесят на пятьдесят, как и у профессора Смита.

Конечно, носки и теории — вещи совершенно разные, но в обоих случаях действуют одни и те же фундаментальные законы вероятности. Если выбор научных теорий не слишком отличается от выбора носков, то этот аргумент имеет решающее значение, а новизна никакой роли не играет.

Хотя доводы против новизны представляются простыми и неоспоримыми, многие ученые встречают их с большой долей скептицизма. Они говорят, что любой может взять существующие факты и подогнать их под теорию, чтобы «объяснить» их, а новое предсказание — это единственный верный признак подлинного научного достижения. Эти ученые чувствуют, что новизна имеет значение. Осталось только понять почему.

Если новизна действительно имеет значение, то это должно быть обусловлено тем, что в каком-то важном отношении создание научных теорий отличается от выбора носков с завязанными глазами. Конечно, всякий может составить перечень очевидных различий между этими двумя занятиями: одно имеет место в лаборатории, а другое — в спальне; одно поддерживается грантами от государства, а другое — нет, но необычайно сложно указать конкретное ключевое различие, благодаря которому новизна имеет значение.

В последние десятилетия споры о новизне ограничивались публикациями почти исключительно в философских журналах. Но самый очевидный вопрос заключается в том, как делать выводы в условиях неполной информации. Экономисты кое-что знают об этом.

Даже в самом простом контексте новое предсказание полезно как механизм для выявления информации. Предположим, что одни ученые от рождения талантливее других и что невозможно знать априори, кто есть кто. Вероятность того, что именно талантливые ученые создают истинные теории и делают успешные новые предсказания, выше. Когда профессор Джонс делает новое предсказание, он открывает кое-что — по крайней мере, в вероятностном смысле, — касательно своих талантов. Тот, кто делает успешное новое предсказание, скорее всего, более талантлив и, следовательно, имеет больше шансов на создание истинной теории. Мы больше доверяем теории Джонса, чем теории Смита не из-за прямого влияния нового предсказания, а потому что успех его нового предсказания сообщает нам кое-что о самом профессоре Джонсе.

Наша история еще далека от своего завершения. Еще ничего не сказано о том, почему профессор Джонс с самого начала пытался сделать новое предсказание, а профессор Смит — нет. Показал ли профессор Джонс тем самым, что он верит в собственные способности, а профессор Смит — свою неуверенность в себе? Если так, то это может быть еще одной причиной, по которой мы испытываем большее доверие к профессору Джонсу, чем к профессору Смиту. Иными словами, мы вправе делать выводы, не только основываясь на успехе нового предсказания профессора Джонса, но и на его начальной готовности решиться на новое предсказание.

[48] Это утверждение верно, но не очевидно. Отдельные производители заботятся о собственной прибыли, а не о затратах в масштабе всей экономики. И то, что индивидуальные эгоистические решения могут вести к коллективно эффективному результату, — просто чудо. В главе под названием «Чем хороши цены» я показал, откуда экономисты знают, что такое чудо случается. В настоящей главе мы продолжим рассматривать его последствия.