Затем Зыбина снова отвели в кабинет Хрипушина, и опять началась та же детская игра.
А игралась она так. (Оба сидят усталые, распаренные, обоим все это до чертиков надоело.)
— Ну когда же мы будем рассказывать? — спрашивал следователь зэка.
Зэк отвечал:
— О чем же?
— О подлой антисоветской деятельности, — говорит следователь.
— Подлостями не занимаюсь, — отвечает зэк.
— Так что ж вы думаете, — скучно и привычно тянет следователь, — мы так ни с того ни с сего забираем советских граждан? Так, что ли? Так у нас не бывает! — Зевает.
— Может быть, — отвечает зэк, зевая, — может, так у вас и не бывает, но со мной вышло именно так.
— Так что же вы думаете... — снова привычно и скучно заводит следователь.
Так продолжается еще с час. А потом оба окончательно устают и умолкают. Потом Хрипушин звонит разводящему. Но бывали, впрочем, и неожиданности. Иногда следователь не остережется и пустит в ход любимый аргумент этих мест:
— У нас отсюда не выходят.
Но тут зэк быстро спрашивает:
— Так что ж, по-вашему, советский суд уж никого не оправдывает?
Сразу же создается острейшая тактическая ситуация: ведь не скажешь ни «да», ни «нет». И следователь начинает орать.
— Не смей оскорблять пролетарский суд! — захлебывается он. — Как это никого не выпускают! Кого надо, того выпускают!
А однажды следователь упомянул об огненном мече: «Вас поразил огненный меч!» — и проклятый зэк тут же его осек: «Э, вы поосторожнее про этот огненный меч! Вы знаете, у кого он был? Этот огненный-то? У Михаила Архангела! Слышали про союз Михаила Архангела? Ну, союз жандармов с подонками. “Бей жидов, спасай Россию!” Так что вы не больно с мечом-то».
Но было и еще неприятнее.
— Слушайте, перестаньте же наконец орать, — просит зэк.
— Это на порядочных не орут, — упоенно гремит следователь.
— И говорите, пожалуйста, вежливо.
— Это с порядочными говорят вежливо, — восторженно закатывается следователь. (Это на него нашел особый стих — хамский и жизнерадостный.)
— И предъявите же мне наконец что-то конкретное или дайте очную ставку.
— Это порядочным дают очную ставку, — грохочет следователь, но тут зэк начинает хохотать, а следователь спохватывается и замолкает.
Почему допрос идет такими кругами и так нелепо, Зыбин долго не понимал, объяснил ему все тот же Буддо. Это случилось часа через два после санчасти. Позвонил телефон, Хрипушин послушал, опустил трубку и сказал:
— Ну ладно, иди отдыхай! А потом обязательно будешь рассказывать, тут тебе не милиция!
Нога после санчасти разболелась по-настоящему, и в камеру Зыбин шел хромая. Пришел, сел на кровать, заголил ногу и стал осматривать колено. И даже через повязку чувствовал его сухой жар. «Ну гад, — подумал он, — ну шантрапа несчастная, не дай мне бог тебя еще встретить. Я тебе при всех пущу кровь, паразит! А может, правда заявить: вот, мол, избил следователь». Но тут же отбросил и эту мысль. Если уж начинать, то по-настоящему: закатить голодовку, добиться прокурора, если надо — принять драку (теперь он уже понимал, что во время допросов не убивают, ведь убить — это значит дать скрыться). Так вот, если начинать, то уж идти до самого конца. Очевидно, так и придется. Но стоит ли упреждать события?
Через час вернулся Буддо, увидел его и страшно обрадовался. Они не виделись почти неделю.
— О, да вы совсем молодец! — крикнул он, тиская Зыбина в объятиях. — После стольких-то суток... Ну так что все-таки, подмахнули им, что надо? (Зыбин покачал головой.) Как? Неужели так-таки ничего? А как же они вас тогда отпустили? А за колено что держитесь?
— Да вот... — ответил Зыбин и заголил колено.