На озере Великом [авторский сборник]: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Рыбы золотые, серебряные… Какие ещё?

— Красные, розовые…

— А серо-буро-малиновых в крапинку не было?

— Не было…

— То-то и оно, что не было! — злорадно сказал Дима. — Ничего не было: и рыб не было, и моря не было, и сна не было.

У Саши задрожали губы.

— Почему? — спросил он тихо.

— А ты разве не знаешь, что сны у людей серые? То-то и оно! Сны всегда серые, хоть у папы спроси, а ты… ты просто врунишка и загибала!

Саша подавленно молчал.

— Теперь я всё про тебя знаю! — с торжеством продолжал Дима. — Это ты измазал хвост Карнаухому!..

Карнаухий, белый с коричневыми щёчками двухмесячный щенок, терьер, вот уже несколько дней ходил с измазанным фиолетовыми чернилами хвостом. Виновника обнаружить не удалось. Саша выдвинул смелую теорию, что виной тому голуби, которых бабушка кормила хлебными крошками на подоконнике. Голубь толкнул створку окна, створка сшибла чернильницу, а чернильница, падая, плеснула на хвост Карнаухому, который постоянно тёрся около окна.

— Нет, честное пионерское! — с жаром воскликнул Саша.

— Во-первых, ты ещё не пионер, — рассудительно сказал Дима, — и не будешь им, пока… — он усмехнулся, — пока тебе снятся цветные сны. А во-вторых, ты нарочно измазал ему хвост, чтобы придумать про голубей и показать, какой ты умный!..

Дима не был великодушен в своём торжестве: Саша в тот же день узнал, что прозвище «Загибала» прочно утвердилось за ним во дворе. Домашние также не проявили снисхождения к мальчику, уверяющему, что ему снятся цветные сны.

— Мы сами виноваты, — сказала Димина мама: — он привык, что все восхищаются его выдумками.

— Пусть выдумывает, сколько его душе угодно, — сказала Сашина мама, — только не надо выдавать свои фантазии за правду…

И только Карнаухий с прежним доверием тёрся о Сашины ноги. Глядя на его фиолетовый хвостик, Саша в смятении думал:

«Может быть, в самом деле это я испачкал ему хвост?..»

Словом, день не принёс Саше радости. Зато ночь щедро вознаградила его за все испытания. Саше приснилось, будто отец прилетел со своей льдины и спустился на парашюте прямо во двор.

«Я боялся опоздать на демонстрацию», — сказал отец и, взяв Сашу за руку, вывел его на улицу, в праздник. У Саши зарябило в глазах от праздничной толпы, от блеска синего-пресинего неба в белых барашках облаков, от сверкающей меди труб, от жарко полыхающего кумача знамён и плакатов, от рвущихся в небо голубых, синих, зелёных, красных шаров. И в руке у него был красный флажок, а на груди — что ни говори Дима — развевался настоящий пионерский красный галстук! А рядом гордо шагал Карнаухий, задрав кверху куцый фиолетовый хвост…

Кнут

Всё было чуждо и враждебно мне в сумятице сельской жизни, когда я десятилетним мальчиком впервые жил в деревне.

Кланя, дочка хозяев, из сил выбивалась, чтобы облегчить мне существование в незнакомом мире. Она выбирала самые лёгкие тропинки для прогулок. Вскарабкивалась на деревья и набирала полный подол яблок и вишен. Раздвигала колючие ветки, когда мы лазили за цветами акации. Криком отпугивала коров, если нам встречалось стадо. Но всё было бесполезно. Я сшибал пальцы о невидимые корни, ветки, казалось, выхлёстывали мне глаза, куры расклёвывали царапину на ноге, и даже мирный бычок, едва завидев меня, угрожающе опускал голову с шишечками рогов.

Хозяйка, такая заботливая и добрая, тоже считала меня чужим привычной и близкой её жизни.

Она обожала свою птицу — я не раз видел, как она тайком от мужа выгребала овёс из стойла и кидала его курам. Она собирала детей и вместе с ними любовалась схватками петухов. Она видела особую мудрость в том, что при самой ожесточённой схватке петухи не допускали себя до увечий. Я ненавидел эти бои: белый петух, величественный и бездарный, всегда оказывался побеждённым. Я мстил ему за его трусость как умел. Когда в отсутствие своего меднопёрого соперника он гордо выступал на середину двора и, взмахнув крыльями, собирался разодрать горло оглушительным «Ку-ка-ре-ку!», я запускал в него камнем. Петух давился так и не родившимся кличем и, вовсю работая голенастыми ногами, удирал за сарай. Хозяйка заметила это однажды. Она подбежала ко мне, красная от гнева.

— Как можно! — сказала она, больно сжав мою руку.

С тех пор она никогда не звала меня полюбоваться птицей. А мне так хотелось вместе с её детишками ощупать крутой выступ куриной груди, тёплые выемки у корней крыльев и шероховатый, как засохшая рана, гребень!

Хозяйская дочка Кланя покидала своих братьев и сестёр, чтобы разделить моё одиночество. Я был для неё белым петухом, но она чувствовала ко мне не презрение, а жалость.

Я жестоко страдал и мечтал о чудесной силе, которая подчинила бы мне непонятный и враждебный сельский мир. Чудесная сила вскоре нашлась: это был длинный и грозный кнут хозяина. Владелец его действительно способен был совершать чудесные вещи. Взмах — и телёнок, дремавший на лужайке, оттолкнувшись коленями, вскакивает на ноги. Взмах — и пёстрая бабочка падает в траву бесцветным лепестком. Взмах — и подсолнух, растущий за неприступной изгородью шиповника, никнет головой. Взмах — и огромный медленный конь, с трудом поднимая спутанные ноги, ковыляет по лугу. Да, кнут сразу сделал бы меня хозяином этого мира. Тогда мне, как подлинному завоевателю, стало бы ненужным применяться к тому, над чем я имел власть.