— Генри, — прошептала я, — ты никогда не узнаешь. И не должен узнать. Будь счастлив, всегда… Я проживу эту жизнь с одной вещью, с тем правом, которое будет всегда принадлежать лишь мне — с правом сказать, что я любила тебя… и буду любить до самого конца.
Я снова прильнула губами к его руке, оставляя на ней последний, долгий поцелуй.
Затем я поднялась, прикрыла занавеску и вышла.
Весь следующий день, последний перед отбытием, был сер, хмур и холоден. Время от времени лил прохладный дождь, дул ветер, уносящий за собой в небо серые облака дыма.
Поезд отходил с перрона в десять пятнадцать вечера. Мистер Грей позвонил утром. Он весь сиял от счастья. Он хотел заехать за мной вечером и довезти до станции, но я отказалась и попросила ожидать меня там, сказав, что приду сама.
Было уже темно, но я сидела в своей комнате и так отчаянно ждала возвращения Генри, что сама себе удивлялась. Ведь я думала, что уже не могу ощущать таких сильных чувств. Его до сих пор не было, и он, должно быть, находился сейчас у Клэр, наслаждаясь первым днем своей свободы с ней. Я не могла просто попрощаться с ним, но я хотела в последний раз на него взглянуть, в последний раз перед тем, как навсегда пропасть из его жизни. Но его до сих пор не было… Я села у открытого окна и, хоть было холодно, стала смотреть на улицу. Крыши и тротуары блестели от влаги. Порой мимо в нервной спешке проходили люди, выглядевшие как одинокие, безнадежные тени в блестящих плащах.
На часах было девять тридцать. Генри так и не появился.
Я закрыла окно и взяла свою маленькую сумку. У меня было мало вещей, которые я решила с собой забрать. Немного белья и одно платье — свадебное, с вуалью, фотографию Генри. Вот и все мои вещи.
Когда я уже застегивала сумку, то услышала, как в замочной скважине поворачивается ключ, а затем — шаги, его шаги. Он вернулся!
Я надела шляпку и пальто, взяла сумку. «Пройду через гостиную и слегка приоткрою дверь в его кабинет. Он этого не заметит, а я надолго не задержусь, всего лишь взгляну один раз», — подумала я.
Я спустилась вниз, вошла в гостиную и приоткрыла дверь к нему. Комната была пуста, его там не было. Я глубоко вздохнула и пошла к входной двери и уже взялась за ее ручку, как вдруг услышала его голос:
— Не хочешь попрощаться со мной, Ирэн? — Я развернулась и увидела Генри. Голос его был спокойным и грустным.
Для меня это оказалось столь неожиданным, что в первое мгновение я потеряла все свое самообладание.
— Да… да, конечно, — пробормотала я неразборчиво.
Мы прошли в его кабинет. В камине горел огонь. Он взглянул на меня своими ясными темными глазами, и в них читалась бескрайняя тоска.
— Мы ведь расстаемся, скорее всего, навсегда, Ирэн, — сказал он. — А мы столь много значили друг для друга.
Я кивнула. Если бы я открыла рот, меня бы выдал голос.
— Не могу тебя ни винить, ни судить, Ирэн, — продолжил он. — Должно быть, в тот вечер произошло сущее безумие, в этом клубе… которое ты и сама не до конца осознала. Не думаю, что той женщиной, которая находилась там, была ты.
— Наверное, и правда… это была не я. Генри, — не удержалась я от того, чтобы прошептать.
— Это была не ты. И я всегда буду думать о тебе, как о женщине, которую я любил, — он выдержал паузу. Я никогда не видела его столь тихим и беспомощным.
— Жизнь продолжается, и я женюсь на другой, а ты выйдешь замуж за кого-нибудь еще… И с нами все кончено. — Он взял мои руки в свои, и в его глазах вдруг вспыхнул яркий огонек, когда он сказал: — Но мы были так счастливы с тобой, Ирэн!
— Да, Генри, были, — уверенно и спокойно подтвердила я.
— Ты любила меня тогда, Ирэн?
— Да, любила, Генри.
— То время прошло… Но я никогда не мог забыть тебя, Ирэн, и сейчас не могу. Я буду думать о тебе.
— Думай обо мне, Генри… иногда.
— Ты будешь счастлива, Ирэн, правда? Я хочу, чтобы ты была счастливой.
— Буду, Гёнри.
— И я тоже буду… Может, даже так же счастлив, как был с тобой… Но нам нельзя оглядываться. Нужно идти дальше. Будешь ли ты хоть немного думать обо мне, Ирэн?
— Буду, Генри.