Лето. Секреты выживания растений и животных в сезон изобилия: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

23 апреля 2006 года. Сияет солнце, и вокруг дома зацвели первые крокусы. Всего через несколько дней они исчезнут на целый год. Я не могу удержаться, чтобы не попробовать запечатлеть один из них в цвете. Цветки крокуса обычно всю ночь закрыты и открываются поздним утром, как будто пробуждаясь. На что они реагируют? На солнечный свет? На температуру? На время? Я наблюдал и экспериментировал – и думаю, что, может быть, на все сразу. Крокусы на солнце у нас во дворе не открываются, пока не потеплеет до 5 °C. Если их затемнить (накрыв мусорным баком), они смыкают лепестки и так и стоят даже при 10 °C, но при 21 °C бутоны открываются и в темноте. Однако около 17:30, когда солнце еще вовсю светит, даже при температуре 7 °C они закрываются. Может быть, местные цветы ведут себя так же?

Я заметил, что цветки сангвинарии, или волчьей стопы, из наших лесов ночью поднимают лепестки прямо вверх, плотно прикрывая репродуктивные органы. Днем, при солнечном свете, их тычинки и пестики были полностью открыты, а лепестки расправлены в стороны. Однако день спустя при 10 °C и затянутом облаками небе цветки не открывались весь день. Я выкопал одно растение и занес в дом, и там, при 16 °C, оно оставалось открытым всю ночь. Выходит, раскрытие цветка управляется температурой? В 14:30 я поставил растение в холодильник, и, несмотря на темноту и холод, цветки оставались открыты еще два часа, но потом, ближе к обычному времени, когда они закрываются, то есть к 17:30, закрылись. В теплую ночь (16 °C) они тоже были закрыты. Цветки явно ведут себя подобно опыляющим их насекомым, которые активны в определенное время, но на поведение растений также влияет температура.

17 апреля 2007 года. Идет сильный снег (опять!) – достойное завершение одного из самых снежных месяцев в истории Новой Англии. Метели и снегопады в последний месяц случались почти каждый день и вошли в норму, заднюю дверь нашего домика в Мэне почти завалило – и это еще до последней метели, которая добавила чуть больше метра снега, так что за зиму получилось всего 241 см осадков. Я беспокоился о вальдшнепах, странствующих дроздах, красноплечих трупиалах, граклах (Quiscalus), юнко (Junco hyemalis), мелких дятлах-сосунах (Sphyrapicus) и шилоклювых дятлах (Colaptes), которые уже вернулись согласно своему обычному расписанию, что в этом году оказалось не вовремя. Стайки юнко и дроздов поселились на единственном доступном участке открытой почвы – на обочинах расчищенных дорог рядом с высокими сугробами, где, конечно, еды для них не было. Сколько из этих ранних пташек выживет? Снег может таять неделями. Но оказалось, что я ошибался.

В прогнозе погоды вдруг сообщили, что «небо расчистится», и действительно вышло солнце, а заодно подул южный ветер. Температура взмыла до 10, 20 и наконец до 25 °C. С холмов во вздувающиеся реки потекли бурлящие ручейки. Как все может измениться за четыре дня! Была зима – стало лето. Самцы американского золотого чижа (Carduelis tristis или Spinus tristis), прилетавшие на нашу кормушку, быстро скинули свой буро-зеленоватый зимний наряд, став за неделю ярко-лимонными. Скоро начнется великое озеленение, но сначала лесные лягушки исполнят свои хоры.

Долгожданные лесные лягушки (Rana sylvatica) в этом году запоздали не меньше чем на две недели, начав свое хоровое пение на мой день рождения, 19 апреля. Но свистящие квакши (Pseudacris crucifer или Hyla crucifer) начали вовремя и, таким образом, в этом году отстали от лесных лягушек всего на день, а не на две недели, как обычно. К 23 апреля природа уже вовсю просыпалась. Я был так взволнован, что едва мог усидеть за своими записями. Но сделать их было нужно, пока я совсем не потерял голову, до того, как зелень перейдет в решительное наступление, и пока впечатления еще были свежи в моей памяти.

Всего через три дня после начала потепления у нашего порога развернулась феерия голубого, белого и желтого цвета – проклюнулись крокусы. По обочинам грунтовой дороги весенняя жижа наконец начала уступать место твердой почве, и внезапно показались коричневые бутоны и распахнулись ярко-желтые цветки мать-и-мачехи, которая растет только здесь. На южных лесистых склонах около нашего дома клейтонии, сангвинарии и печеночницы открывали солнцу розовые, снежно-белые, голубые и лиловые бутоны. А ветроопыляемые деревья и кустарники – тополь осинообразный, рогатая лещина и серая ольха – внезапно, как по сигналу, которым и был на самом деле тепловой импульс, развернули тугие цветочные почки-сережки, покачивая ими на теплом ветерке. Вязы и красные клены цвели точно по расписанию, как обычно, хотя сахарный клен, одно из самых привычных наших деревьев, невероятно красивое, когда оно стоит в полном бледно-желтом окрасе, решил в этом году не цвести. Сахарные клены не цвели от Вермонта до Мэна (хотя рядом с нашим колодцем в Мэне я нашел одно дерево в цвету). Ивы медлили, они припозднились на два дня. Но ни одна листовая почка пока что не открылась – и они не откроются еще несколько недель.

Я увидел первую в этом сезоне рыжую с желтым шмелиную матку, летавшую туда-сюда низко над землей – так делают шмели, когда ищут место для гнезда, – и двух перезимовавших бабочек, траурницу и многоцветницу v-белое (Nymphalis vaualbum), сидевших на стволе сахарного клена и пьющих сладкий сок из отверстия, которое недавно вернувшийся дятел-сосун проделал в дереве на опушке леса. Крылья бабочек были развернуты, чтобы улавливать солнечное тепло. «Наш» феб (Sayornis) наконец исследовал все места, которые могли бы подойти для гнезда, а древесная американская ласточка (Tachycineta bicolor) покружила по двору, быстро осмотрела скворечник и отбыла. Уверен, она скоро вернется с партнером. Этим же утром одна из пары голубых соек отрывала веточки от куста калины около подъездной дороги и улетала с ними в лес. Она начала строительство гнезда и скоро станет искать корешки для выстилки.

Помимо того что бесцельно бродил и глазел, три последних утра я провел, удобно устроившись на прочной ветке сосны у запруды. Я оперся спиной о толстый крепкий ствол и с удовольствием откинулся назад: скрытый за вуалью веток, сам я мог видеть через нее. На заре, за час до того, как слепящее солнце обесцветит пейзаж, запруда являет собой этюд в пастельных тонах. Зелени еще совсем нет – только на уровне земли можно разглядеть сине-зеленые верхушки проростков осоки, которые начинают пробиваться из-под покрова слежавшихся за зиму бурых листьев. Кроме красно-коричневых куртин осоки (окруженных водой кочек), я видел на болоте пятно бежево-желтого рогоза с темно-коричневыми семенными «початками»; на рассвете они казались черными. Поверхность воды отливала разными цветами: черным, желтовато-коричневым, голубым, а там, где свет отражался от сосен на берегу бобровой запруды, темно-зеленоватым.

Свет играл на мелких волнах, когда в воде медленно, не меняя скорости, проплывала ондатра или бобр. Высунув уши и нос наружу, животные оставляли на воде V-образный след. Один бобр вылез на старую плотину, заросшую калиновыми кустами. Его косматая шуба блестела черным, когда, сидя на задних лапах, он пригнулся и стал передними расчесывать мех на голове и за ушами. Затем он проковылял обратно в воду и ускользнул из поля зрения. Я мысленно поблагодарил бобров: это они, строя плотины и постоянно подгрызая кусты и деревья, создали оазис чрезвычайно разнообразной жизни там, где иначе был бы почти однородный лес.

Вдруг я слышу звучные удары крыльев, и рядом со мной садится тот, кого T. Гилберт Пирсон в 1917 году назвал Lord God bird – «птицей Господней», а мы обычно называем хохлатой желной (Dryocopus pileatus). Стоило мне опознать дятла, как он тоже понял свою ошибку и перелетел на соседнее дерево. Пара этих птиц в последнее время готовит себе гнездовое дупло в тополе в лесу по соседству. Им еще месяц выдалбливать дыру, а в следующем году ее займут каролинские утки или, может, пара североамериканских совок (Megascops (Otus) asio) или североамериканский мохноногий сыч (Aegolius acadicus). Повсюду идет гнездование. Вдали я слышу «птенцовые звуки» вороны – это самка, сидящая на яйцах, просит самца ее покормить.

Гусак канадской казарки ходит дозором вдоль зарослей рогоза, его громкие крики эхом разносятся по запруде. Он отвечает на крик другого гусака, который доносится издалека. Его супруга помалкивает. Она приготовилась высиживать четыре бежевых яйца. Яйца лежат в гнезде, которое самка построила, усевшись на хатку ондатры и подтягивая под себя листья рогоза. У гусыни настал период размножения, и гусак не хочет никого допускать к своим домашним делам, особенно сейчас.

Еще одна пара казарок начала строить гнездо на противоположной стороне бобровой запруды, и этот гусак их игнорирует. Однако каждое утро и каждый вечер несколько других гусей посещают пруд, проверяя, нет ли свободного места. Гусак объединяется со второй парой, чтобы напасть на пришельцев, и пока что их всегда удавалось прогнать. И чужаки, и защитники пруда настроены серьезно. Через несколько дней будет слишком поздно, чтобы вырастить гусят этим летом. Граклы (иссиня-черная стайная птица вроде скворца, но из семейства трупиаловых) куда более склонны к общественному гнездованию, чем гуси. Пять пар граклов собрались вместе небольшой колонией. Каждый год они гнездятся на одном и том же маленьком участке, заросшем рогозом, недалеко от гнезда казарок.

Похоже, казарки и граклы знают друг друга в лицо, и, подозреваю, красноплечие трупиалы тоже опознают друг друга. И граклы, и трупиалы прилетают на запруду небольшими стайками и вскоре начинают гнездиться рядом. Ежедневно они являются в нашу птичью кормушку группами в полдюжины, даже после того, как застолбят гнездовые ниши на запруде. У каждого самца трупиала своя небольшая стоянка или территория, и, хотя соседей там терпят, на посторонних птицы нападают все вместе. Граклы возвращаются на запруду группой, самцы вместе с самками. Красноплечие трупиалы тоже прилетают группами, но в первых рядах всегда только самцы. Самки прибывают спустя несколько недель и должны появиться уже со дня на день.

Красноплечие трупиалы и граклы есть здесь уже все время, и я почти перестал наблюдать за ними. Но сегодня у меня были особые гости – две пары каролинских уток. Сначала я заметил, что среди кочек осоки собираются какие-то темные пятна. Они как будто следовали друг за другом, останавливались, разворачивались, кружились. Я нечасто пользуюсь биноклем, потому что он сильно ограничивает поле зрения, но на сей раз вытащил его из-под куртки. Издалека мне было не различить цвета, но теперь самки, одетые в мягкое серое оперение, приятно контрастировали с дерзкой красной, белой, черной, пурпурной, коричной, зеленой и синей раскраской самцов – таким безвкусно ярким костюмом, что нарочно не придумаешь. Самцы поблескивали, и яркие пятна отражались в воде под ними.

Каролинские утки казались заводными игрушечками: они беспорядочно то сворачивали в осоку, то выплывали из нее, а потом собрались и поплыли вокруг старой заброшенной бобровой хатки. К ним присоединился селезень кряквы. Его светящаяся зеленая голова будто сияла, он высоко держал ее и поворачивал туда-сюда. Мягкие, едва слышные призывные крики селезня звучали как резко обрывающиеся выдохи. Наконец прилетела самка и с громким кряканьем шлепнулась на поверхность воды рядом с ним. Тогда он успокоился, и эти двое, время от времени погружая головы под воду так, что хвосты торчали вверх, стали вместе кормиться. Немного погодя к ним присоседился еще один селезень, и самец из пары яростно прогнал его. Позже я потерял утку из виду, а потом увидел обеих птиц в паре. Не знаю, что у них происходит, но, думаю, у самки кряквы где-то рядом гнездо и она откладывает яйца, а самец будет сторожить ее, чтобы все они оказались снесены от него. Через несколько дней самки совсем исчезнут из виду, и тогда самцы снова начнут общаться друг с другом.

Болото густо заселено, а я вижу только то, что на поверхности. Многое остается скрытым, даже не догадаешься, что оно там есть. Сегодня я имел редкое удовольствие – встретил выпь. Эта большая птица из семейства цаплевых может находиться на болоте все лето, а вы об этом так и не узнаете. Но в этот день я слышал «пение» выпи, потусторонний звук, раскатывающийся на километры, – услышав его, и не догадаешься, что это кричит птица. Бытовое англоязычное название выпи переводится как «свайный молот» и связано с зовом самца, который звучит, как будто кто-то в помещении с сильным эхом большой кувалдой загоняет кол в землю. Я с трудом, в бинокль, разглядел коричневые полоски на теле выпи. Она стояла среди рогоза на длинных желто-зеленоватых ногах, вытянув тело, длинную шею и клюв строго вверх, сливаясь с вертикальными сухими стеблями. Выпь ни разу не пошевелилась в течение получаса или даже дольше. Наконец она стала пробираться вперед вкрадчивыми движениями – так многие представляют себе бесшумные движения шпиона. Птица сгорбилась, медленно подняла одну ногу, одним непрерывным движением так же медленно поставила ее перед собой и подняла другую. После этого остановилась, замерла, потом, очень медленно повернув голову, сделала следующий шаг вперед, как в замедленной съемке, чтобы снова остановиться на несколько минут и сделать еще шаг или два. Вдруг – молниеносное движение головой вперед и вниз, и вот уже в клюве болтается лягушка. Если бы самец не подал сигнал (потенциальной партнерше), я бы о нем не узнал. Я многого не вижу у себя перед носом и потому стараюсь снова и снова выбираться наружу, чтобы искать и исследовать.

Птицы приступили к летним делам. Они всячески стараются выделиться, если не ярким нарядом, то песней. Как и люди, они общаются посредством зрения и слуха, так что нам повезло: мы можем быть наблюдателями. Некоторые птицы, к примеру самцы красноплечих трупиалов, которые присаживаются на верхушки рогоза и на кусты, чтобы показать себя соперникам и, возможно, потенциальной паре, используют видные места, сверкают ярко-алыми эполетами (которые в другое время могут прятать) и подкрепляют визуальные сигналы звуковыми. Выпь, напротив, может все время скрываться, почти полностью полагаясь на свой голос. Но, что бы ни делали разные животные, я даже и представить не могу, что за лето и что за жизнь были бы без них у нас с вами.

3. Лесные лягушки

28 мая 2006 года. Неделю шел дождь, никакие насекомые не летали. Но сегодня вышло солнце, и я впервые услышал серых квакш. Один самец кричал с ветки над дорогой, где я бежал, и пришлось остановиться, чтобы найти его. Он был роскошного зеленого цвета (а вовсе не серый, как предполагает название). Я залез на дерево, поймал его, принес домой и посадил в террариум, чтобы как следует рассмотреть. Он забрался на веточку и устроился там, как украшение, но продолжал кричать по три-четыре минуты с перерывом примерно в час. В состоянии покоя горло у самца квакши сдуто и быстро вибрирует с очень низкой амплитудой. Затем для крика все его округлое тело сжимается, вдруг становится тощим, а громкий стрекочущий звук извергается одновременно с тем, как раздувается горловой мешок.

Самец производит пронзительные звуки, во время выдоха надувая горловой мешок, а запускает этот процесс сокращение брюшка. Когда самец квакает, все его тело вибрирует с той же частотой. Когда мой временный питомец издал клич, ему ответили несколько других лягушек в радиусе 100 метров от нашего дома. Самка, как у большинства других видов, вероятно, идет к самому громкому для нее, обычно ближайшему самцу. Какой резкий контраст с лесными лягушками, которых я наблюдал в предыдущем месяце!

Самец древесной лягушки кричит, сообщая о себе

Если летом животные в первую очередь заняты гонкой размножения, то сигнал, по которому она стартует, это хор лесных лягушек ночью в начале апреля. Лягушки выкапываются из-под гниющей на земле листвы, вечером встречаются в только что протаявшей луже и начинают свое собрание, шумное, громкое, но краткое. Можно было бы предположить, что самец кричит, чтобы привлечь к себе самку, но теперь, узнав лесных лягушек получше, я думаю, что все обстоит намного интереснее. Как мы увидим далее, здесь замешан каннибализм и много что еще.

Почти восемь месяцев в году лесные лягушки сидят, скорчившись, опустив голову и плотно прижав к телу конечности, под листьями, которые осенью опали на землю, а потом вместе с лягушками оказались под снежным покровом. Лягушки часто промерзают до состояния камня, при этом у них нет ни сердцебиения, ни дыхания, ни пищеварения, ни активности в клетках мозга. Если бы любой уважающий себя патологоанатом приложил к ним те же клинические стандарты, что и к человеку, то заключил бы, что они мертвы.

Лесные лягушки оживают и «восстают из мертвых» по сигналу, который приходит в первый теплый (4 °C) дождливый апрельский день, как и сигнал к пробуждению для ольховых, орешниковых и тополевых цветочных почек. И вот миллионы только что оттаявших лягушек выползают из-под холодных мокрых листьев, и каждая скачет прямиком к какому-нибудь маленькому водоему в лесах. Лягушки прибывают туда со всех сторон. Вся популяция в любой отдельной местности будет передвигаться в основном ночью, и большинство животных прибудут в какую-то одну ночь. Но у обитателей соседних луж и прудов график может быть разным. В такие ночи движение к пруду может быть очень оживленным: насчитывали до 4000 лягушек, пришедших к одному водоему всего за три часа (Bevan, 1981).

Всю осень, зиму и весну лягушки голодали и ждали сигнала, чтобы пробудиться и вернуться к активности. Во время оттепелей в январе или феврале температуры на уровне земли иногда поднимались почти до 15 °C, но лягушки никак не реагировали. Даже вернувшись к активности, они еще некоторое время не питаются. Всему свое время. Лесные лягушки первым делом спариваются и мечут икру – и делают это одновременно.

14 апреля 1995 года я записал в дневнике, что накануне приехал в свой лагерь в Мэне около 22 часов, вел машину под мелким дождем и был весьма впечатлен лягушачьим «дорожным движением». На пути из Вермонта тем вечером мне в основном встречались лесные лягушки, и двигались они главным образом поперек дороги. Проезжая Нью-Гэмпшир, я увидел их в свете фар на фоне черного мокрого асфальта, похожих на бугорки или камешки. В одном месте мне пришло в голову остановить пикап, и я поймал 20 лягушек – и самцов, и самок. Все они направлялись туда, откуда на полную громкость был слышен самцовый хор. Дорога уже была усеяна раздавленными лягушками – теми, что пытались присоединиться к сборищу ранее. Издали их хор звучит, словно стая прогуливающихся уток. Считается, что самка лягушки не может устоять перед этим звуком, да и самец, по-видимому, тоже.

Самец лесной лягушки кричит в пруду

Хоры древесных лягушек в каждом водоеме звучат в свое время, часто с интервалом в несколько дней, но групповой хор в водоеме образуется не только потому, что его участники прибывают в каждый отдельный пруд одновременно. Если добраться туда в одну и ту же ночь, то можно петь всем вместе, но только от этого хор не получится. Поют только самцы, и не вразнобой, а согласованно друг с другом. Прибыв в один водоем в промежутке времени в один-два дня, затем отдельные особи подстраивают свои арии друг под друга.