Лето: читать начало книги онлайн

От коронавируса умер друг маминой подруги. Скоропостижно. Ещё пять дней назад он ходил в магазин за продуктами, а сегодня уже хоронили. Причём пневмонии не было, а диагноз «коронавирус». У ещё одной знакомой знакомых коронавирус, пневмония, лечится дома.

Вечером ходили гулять «на Светлану» – район по ту сторону шоссе (ДПК «Светлана», в честь одноимённого завода). Дорога шла на запад, в кронах деревьев садилось солнце, потом появилась половинка растущего месяца. На участках много цветов, особенно бросаются в глаза яркие тюльпаны. Домики кажутся ухоженными, утопающими в цветах. Потом нашли мостки, уходящие в лес, идущие через болото, прошли по ним. Пересекли рыжеватый ручей Козлец, текущий под мостками куда-то в сторону Сосново. На болоте зеленели пушистые хвощи, потом мы снова вышли к сельской дороге, домикам, цветам. У входа в лес, на границе с болотом, видели разрушающийся дом – огромный, красивый, с окнами в пол, он просел, покосился, скособочился весь сразу в разные стороны. Участок зарос, остался ржавый забор-сетка с дырой вместо калитки. Видели ёжика на шоссе, он мог попасть под машину, шёл по обочине и так и норовил вылезти на середину дороги, то выбегал, то возвращался. Мы ему кричали: «Ёжик, уходи подальше, а то попадёшь под машину!» Подъехали мальчишки на велосипедах, отогнали ёжика от дороги, в кусты. Ещё удивило: на гараже одного из домов на нашей улице надпись «За Русь!». Обычно такие надписи пишут на уличных гаражах и бетонных стенах, странно было увидеть её у кого-то на участке, казалось, что так пишут молодые нацики на ничьих объектах, в заброшках, – а тут она посреди ухоженного участка, рядом с новым хорошим домом…

Сходили на свалку. На заборе у входа на свалку конспирологическое сознание русского народа написало: «COVID-19 – НАЁБКА!»

Мама рассказала, что в непосредственном окружении её подруги М. от коронавируса умерли три молодых человека в районе тридцати лет.

Сходили с Егором на ближнее маленькое озеро Блюдце. В народе его ещё называют Чёртовым озером. Это самое глубокое из местных озёр, у него двойное дно. В нём многие по пьяни тонули. Большая часть озера уже давно превратилась в болото, покрытое осокой и цветущей пушицей. Рядом растут кустики черники, мох, вереск. Хотела посмотреть на скважину, которую пробурили на берегу, из-за чего были протесты дачников. Увидела в одном месте красный закрытый вагончик и больше ничего. На лесном пляже дед в защитной куртке и резиновых сапогах и два его внука-мальчишки ловили рыбу. У деда клюнуло. «Окунь или ротан? Окунь или ротан?» – завизжали мальчишки. Оказался окунь, довольно большой. Поймали его на жирного дождевого червя. «Дед, где ты его поймал? Давай я сюда встану! Давай поменяемся удочками, я тоже хочу поймать!» – пытался понять секрет удачи старший внук. «Клюёт! Клюёт! О чёрт! Я слишком рано подсёк!» – кричал младший. «У меня червь сорвался!» Пойманный окунь бился в руках, мне было его очень жалко. Потом разговорились с бабушкой маленькой девочки о том, что было в посёлке прежде, – у них здесь дача тоже с 1965 года. Она напомнила мне про мостки в озеро, которые были в моём детстве и которые зачем-то сожгли. Сказала: «Вся жизнь здесь прошла».

Вечером на том же озере видели чаек, плавающих по зеркальной глади, а потом из камышей выплыла утка с выводком совсем маленьких утят. Крошечные серые комочки, они так смешно ускорялись, мчались от какой-то воображаемой опасности обратно в камыши, приподнимаясь над водой, как маленькие катера. У воды появились мошки, стали кусать.

Хожу в найденном местном не то пальто, не то пиджаке, дедушкином наверное, ещё бог знает каких годов, в котором, как выразился Гоша, только интеллигентов к стенке ставить. На ногах огромные мужские галоши. Выгляжу, как местная хтонь.

Где-то в очень глубоком сне видела монстра. Всё остальное из этого сна я забыла, осталась картинка: я вхожу куда-то, и там она. Крупная, безобразная, описать её лицо очень трудно. Пожалуй, если с кем-то сравнивать, то больше всего её лицо походило на лицо минотавра из клипа Sabrina группы Einsturzende Neubauten. Хотя сходство далеко не стопроцентное, но всё равно назовём её Сабриной. Она была беременна и как-то беззащитна в своей беременности. Глаза у неё были грустные. Живот розовый, шерстистый, уязвимый. Видно было, что она ожидала, что я её испугаюсь, но я не испугалась. Я была к ней добра, и это удивило её. Про Сабрину у меня ещё было чувство, что она не одна такая, что она представитель народа, живущего где-то в других слоях, на одного из представителей этого народа я во сне случайно наткнулась. Этот народ прокляли, заколдовали. Когда-то это был красивый народ, а потом чёрная магия превратила их всех в ужасных чудовищ, и их дети теперь тоже рождаются такими. В глазах у беременной Сабрины были нежность и грусть: грусть за своего будущего ребёнка, что он родится чудовищем, хотя должен был бы – прекрасным младенцем, и нежность к нему, любовь. Она держала руки, как бы оберегая живот. Сакральный смысл деторождения, безусловная любовь к ребёнку сохраняется, даже если тебя прокляли и превратили тебя и твоего будущего ребёнка в чудовищ. Святость мамы и ребёнка на примере беременного монстра. Святость Сабрины и её плода. Монстр-Богородица с монстром-младенцем. Каким бы ужасным он ни родился, он будет для неё самым прекрасным. Она будет радоваться ему сквозь грусть, понимая, каким всё должно было быть, если бы не прокляли, не заколдовали. Будет наблюдать его детские игры, и сквозь облик чудовища для неё будет проступать прекрасный облик, которого его лишили.

Пошла в сарай, к старинному зеркалу с резьбой. Зеркало в какой-то момент как будто потекло, я даже прикоснулась к нему проверить, твёрдое ли оно, или в него можно войти, как в зеркала во сне. Показала себя зеркалу, поговорила с ним глазами. Оно меня помнит. С. говорил, что зеркала помнят всех, кто в них когда-то отразился. Оно меня помнит девочкой, юной девушкой. Это зеркало знает меня лучше других. Оно всегда как будто показывает не мой внешний облик, а внутреннюю суть. И я в нём не старею. Мне так кажется. Это старое зеркало, конца XIX века, оно умеет и может то, что другие, современные зеркала не могут. Во сне зеркала бывают открытые и закрытые. В открытые ты можешь пройти и куда-нибудь попадёшь с той стороны зеркала, они как двери. А в закрытые войти нельзя, они глухие, там просто темнота и ничего нет.

16. Лесной пожар. Смерть звёзд

Сходили на Малое Борковское озеро, Нийттюярви, озеро-в-лугах. Там – поросший травой пляж, вход в лес. Когда-то рядом с озером была одна из рыбацких деревушек – в те времена, когда эту землю населяли другие народы и всё было по-другому. Старые финские, карельские лесные деревни канули в Лету, только сохранилась память о давно исчезнувших из речи топонимах, а тех, для кого эти имена что-то значили, были названиями озёр и деревень их мира, уже и не сыщешь.

По дороге видела дом Вилли – его покрыли новеньким сайдингом, а примечательный дом из шпал на одной из тихих улиц по пути к озеру снесли. Участки на этих улицах все в цветении плодовых деревьев и садовых цветов, красота, благоухание, молодая зелень, начало июня. На озере было несколько человек с маленькими детьми, Егор играл в песочнице на пляже, хотя мы и пытались увести его оттуда из-за опасений, чтобы он не подцепил коронавирус, который сейчас может быть на любых предметах, которые трогали люди. Погуляли по лесу рядом с озером: негромкое птичье пение, сосны, ели, черничные кустики, вереск, мох, сухая хвоя под ногами. Хочется идти в лес дальше и дальше, до Ветреного, Радужного, Чёрных озёр, дойти до болота Неодолимого. Если пройти лес насквозь – когда-нибудь выйдешь к Ладоге, но это должен быть поход с палаткой и ночёвками, и непонятно, как преодолеть огромное болото в середине леса.

Приехал Денис, прошёл по лесу больше двадцати километров, вошёл в лес у Малого Борковского, дошёл до Радужного, потом до Чёрных озёр, вышел со стороны Осиновского. В лесу ни одного человека. Видел, как лес горит. Лесной пожар. Прямо там, где он шёл, горели сосны и ели, моментально вспыхивали, как факелы, шёл вдоль стены огня. Лес был сухой, загорался быстро, как порох. Позвонил в службу, сообщил о лесном пожаре, там ответили, что уже знают, выехали. Денис остался у нас ночевать в сарае. Вечером ходили на Блюдечко, запускали ракеты: жёлтую, зелёную и красную. Говорили о разном: о том, зачем люди пойдут голосовать за поправки к Конституции, и об онтологическом доверии к иерархии, свойственном конформистам, об «органиках», которым хорошо среди вещей, о тибетской йоге сновидений, психоанализе Юнга, понятии игры у Хейзинги и Витгенштейна, об истории как сновидении, о том, почему снятся рыцари, о пяти процентах людей, которые не могут причинить боль другому, как бы им ни обосновывали необходимость это сделать, и о посадке деревьев – за последний год Денис с соседями-единомышленниками посадили несколько десятков деревьев в своём районе. На следующее утро мы с Денисом встали в шесть, поехали в город – мне надо было к врачам, на один день. В шесть утра было тихо и зелено в мире, только птицы пели по-утреннему взволнованно, чуть накрапывал дождик, земля казалась раем, если бы не надо было ехать к врачам.

Провела весь день в клиниках, вымотанная поехала обратно вечером. Было дождливо, серое небо. В окнах электрички – лес, молодая листва, платформы с лужами, выходящие из вагона люди с рюкзаками и зонтиками, заборы, теплицы, домики, заросли травы, какие-то неведомые просёлочные дороги, поваленные стволы, длинные тонкие сосны и раскудрявые июньские лиственные деревья, пушистые ели, дороги, уходящие в холмы и спускающиеся с горок, огромные Кавголовские озёра с обеих сторон от железной дороги, какие-то пригородные автобусы и универсамы у станций и снова лес, путевые столбы, горы щебня, боковое ответвление рельсов – одноколейка, уходящая в зелёную неизвестность, дым из труб, ржавые заброшенные вагончики, болотные топи в лесу, выкорчеванные корневища, валуны, остатки кострищ вдоль рельсов, красивая зеленоватая река, не доезжая 54 км, какие-то обугленные доски, сваленные ветки, зелёные поляны под накрапывающим дождём, военная часть, снова река, красивый елово-сосновый лес, всё более сказочный по мере приближения к даче, густой, дремучий, и тропы, в него уходящие, с мокрым песком, озеро и какие-то хижины на берегу, болотце, утыканное тонкими стволами, и снова дремучий лес и песчаные дороги, стук колёс, капли, ползущие по стеклу, мокрое тёмно-серое шоссе рядом с Орехово и, наконец, платформа 67 км с разбитой скользкой песчаной дорогой в сторону шоссе. Хочется отдохнуть дома, на пару дней забыть о медицине.

На маленьком озере видели бабушку-флейтистку, её музыку разносил над озером ветер. Она играла El condor pasa, сидя на корнях. В песке у озера трое её внуков строили плотину. Потом она подошла к ним, участвовала в их игре, видно было, что она замечательная, творческая бабушка, мальчишкам повезло. Егор тоже пытался принимать участие в общей игре, но скорее мешал старшим мальчишкам, сыпал песок на их плотину. Вечером попали под дождь, опять на озере, – всё потемнело, и дождь рванул. Мчались домой. Я сказала: «Лето не лето, если ни разу не попал под дождь». Потом мылись в натопленной душевой, мыли Егора. Помню, как в детстве на дачной кухне меня мыли в тазах в грозу. Помню и старую, разрушенную уже душевую, где мы тоже когда-то мылись. Мытьё на даче – всегда целое приключение, ритуал, требующий длительной подготовки. Оно ассоциируется у меня с вечером и грозой. Мы с мамой в старой душевой мылись вместе, она меня мыла, когда я была маленькой, и я очень любила смотреть на мамину грудь, от неё веяло чем-то хорошим и любимым, даже через годы после того, как меня от груди отлучили и я забыла вкус материнского молока.

Снова ездила в город. Делала МРТ головного мозга и шеи. Результата пока не знаю, возвращаюсь на электричке на дачу. Огромные новые дома в Девяткино напоминают Реутов – наше подмосковное место жительства в осенне-зимнее время. Девяткино – граница города и области, пограничная территория. Здесь кончается городской мир и начинается лесной, озёрный, зачарованный мир Карельского перешейка. Это граница мира людей и мира природы (тоже изрядно захваченного людьми, конечно). Здесь обитают голуби, люди с тележками, цыгане. Подъезжает поезд и пожирает всех, кто ждал его на платформе. Места, которые я опознаю как «свои», родные, начинаются с Лемболово. Военная часть, стрельбище. Проехали над рекой. Лес уже совсем хороший, сосново-еловый, красивый, дремучий. Очень долгий перегон между Лемболово и Орехово, нет никаких дач, только леса. Солнце над лесом готовится к закату, подсвечивает верхушки сосен. У самого Орехово появились дачки, следы жизни человека. На следующей я выхожу. Лес вдоль ж/д – это наш лесочек у станции, где мы собирали лисички и ландыши в детстве. Вот и моя платформа. Выхожу навстречу солнечному вечеру на даче, свежайшему воздуху, пению птиц. Результаты МРТ пришли в личный кабинет на сайте клиники – они хорошие.

Сидела белой ночью на участке, писала стихи. Было светло и тихо, прохладно, кусали комары. Стихи были про ночь, про то, как она падает, спускается, какая она бывает и как преображает всё. Есть час, когда замолкают птицы, а потом они снова начинают петь, уже по-другому. Зацветают оставшиеся на участке яблони. В траве расцвели ландыши. Это время белоснежных яблоневых садов, ландышей в траве, белых ночей.

Пришёл жаркий день, +27, и я снова поехала в город к врачам. В людной электричке, полных вагонах метро, где маски носят далеко не все. Еду в чёрной маске, резиновых перчатках, и такая уже усталость от этой пандемии, от того, что нет ей конца и края, а жизнь не ждёт, не пересидишь её всю дома, в изоляции.

Жаркий день на пляже. На Малом Борковском множество людей, разложены разноцветные подстилки на траве, пляж похож на лоскутное одеяло. Дети на самом солнцепёке роются в песке, строят плотины, водоканалы. Многие купаются. Мы не купались, но ходили с Егором по воде, мочили ноги. Пили пшеничное пиво, сидели на подстилочке, следили, как Егор в песке играет. Хорошо, как будто на каком-то курорте. Малыши бегают голыми, молодые родители носят по пляжу аппетитных толстых младенцев. Вроде всё хорошо, но я практически постоянно думаю о смерти. На пляже, в торговом центре, где угодно, я вижу не только наслаждающихся и счастливых людей, но и людей, которые будут умирать, собственно, все мы уже умираем – на пляже, в торговом центре, когда смеёмся, когда играем с детьми, это бардо умирания, которое длится от рождения до смерти. Это больше, чем можно выдержать, – странное, непонятное знание, что однажды и мой сын умрёт, что и он не вечен, что где-то есть предел всему. На участке зацвела спирея. Кусты спиреи растут у нас прямо перед старым домом, они – часть моего детства, моей вечности. Когда-то рядом с ними на поляне стояли маленькие пеньки, оставшиеся с тех времён, когда участок был лесом, я по ним прыгала. Время, детство, смерть – странные вещи. Здесь, на даче, они особенно близки. Вечером загромыхало, началась гроза, жара спала. Под дождём видела огромную лягушку, коричневатую со спины, а брюхо – зелёно-пятнистое, глаза угольно-чёрные, она прыгала по тропе мимо жасмина. Мы посмотрели друг на друга, она посидела немного рядом со мной и поскакала дальше.

Зацветают люпины – волчьи бобы, над аллеями разносится нежный, сладкий, ажурный аромат спиреи. Во всех садах бело, как на свадьбе, от цветения яблонь. Одуванчики уже облетают. На озере снова видели бабушку-флейтистку, на этот раз без флейты и без внуков, она выходила одна купаться, делала зарядку на берегу, сказала, что она – врач лечебной физкультуры. Долго советовала какой-то другой пожилой женщине, у которой что-то болело, нарвать бадана и приложить. Говорила, что у них на улицах рядом с озером бадан на участках у всех. Наш дом подальше от озера, у нас на участке бадана нет. Из лечебного – мы ко всяким ранкам всегда прикладывали подорожник, он у нас растёт на полянке. Ещё когда-то варили суп из крапивы, собранной рядом с участком. Бабушка, кажется, один раз варила варенье из одуванчиков, собранных на одуванчиковом поле за платформой, но мне оно не понравилось. Больше всего я любила варенье из нашей малины, и мне всегда давали съедать от него пенку, пока оно варится. Бабушка кормила меня очень вкусно, но иногда придумывала что-то странное, что мне не нравилось: например, посыпала сахаром кислую капусту, а как-то раз пожарила мне на завтрак банан. Это были эксперименты, ей было интересно экспериментировать в еде. Сама она ела очень мало, больше пробовала пищу, чем ела, но всех всегда стремилась накормить. Даже уже в деменции, перед смертью пыталась нас кормить и кормить каких-то воображаемых людей, которых она всюду видела. Эти люди появляются, когда разум разрушается. Её мама, моя прабабушка – баба Беба, тоже в последние годы видела этих людей. Обе они видели их прямо в квартире: каких-то девушек, детей, кого только не было. Бабушка очень переживала, что их надо кормить, а нечем. Младенцы, возможно, тоже видят людей, которых мы не видим. Младенцы и старики с рассыпающимся сознанием видят этих людей. Может быть, эти люди – как образы из сна. Во сне же мы видим всяких разных людей, а это – сны наяву, у маленьких детей и разрушающихся стариков размыта граница между сном и явью, части сна переходят в явь, мешаются с ней. Вначале не было сна и яви, и потом не будет. Явь образуется постепенно, постепенно образуется это разделение. Сон может вмешиваться в явь, появляются галлюцинации, эти люди в квартире, которых видела бабушка, или «тётя в углу», которой улыбается младенец, смотрит в угол, показывает пальцем, а там никого нет (хотя, может, это существа из иных планов мироздания, которых они способны видеть, а мы нет; но ведь сон и есть возможность восприятия иных планов мироздания). А может и, наоборот, явь приходить в сон, бодрствующее сознание возникать во сне, как в осознанных снах. Недавно, когда я делала МРТ головного мозга, невролог мой мозг похвалила, сказала: «Ни одного очажка глиоза, а часто даже у молодых таких очагов много бывает». У бабушки было много глиоза в мозгу, ещё до яркой клиники деменции. Она злилась, когда дедушка мне про это сказал после того, как они сделали МРТ. А у дедушки голова была хорошая, как у молодого. Он освоил компьютер на уровне продвинутого пользователя, общался со всеми в скайпе, решал сложные задачи по компьютеру, искал решения каких-то проблем на специализированных форумах, сам всё делал, в общем, смог разобраться в компьютерах с нуля уже в пожилом возрасте. В восемьдесят лет у него ещё было много сил, построил дом на даче для них с бабушкой. Мы сейчас в этом доме живём. После его смерти патологоанатом сказала нам, что, если бы не эта лимфома, он мог бы жить до ста лет, все органы в восемьдесят пять у него были в очень хорошем состоянии. И ещё – ему было интересно жить. Было интересно про мир, процессы на планете, политику. Хотел знать, что дальше будет, наблюдать, понимать. Дедушка жизни радовался, она ему нравилась. Ещё дедушка говорил, что даже звёзды в небе умирают. Дедушкина любимая песня была «Есть только миг между прошлым и будущим», там поётся: «А для звезды, что сорвалась и падает, есть только миг, ослепительный миг». Эта песня трогала его сердце. Я слушала её в детстве и понимала, что человек как звезда, что сорвалась и падает, летит в чёрном небе единственный миг своей жизни между прошлым и будущим. Люди как падающие звёзды. Душа как платоновская идея: либо парит, либо гибнет.

17. Кожа свиньи

Егор зашёл на участок соседей (между нами нет забора, у нас большой участок 24 сотки, 12 соток наши, 12 соседские). Сосед с дочерью играли в настольный теннис. Егор стал смотреть, а потом заявил, что тоже хочет играть. Ему сказали, что подрастёт – будет играть. Егор взял лежавшую на камне ракетку. Сосед сказал, что она очень дорогая и её трогать нельзя, и дал Егору другую ракетку, не такую дорогую, которую трогать можно. Но попросил не ударять ей о камень. Егор посидел с ракеткой некоторое время, а потом всё-таки ударил ей о камень. Сосед прикрикнул на него: «Всё, я больше никогда тебе не дам ракетку! А ну отдавай!» – подошёл к Егору и выдернул из его рук ракетку. Егор обомлел от обиды и ужаса. С ужасом и недоумением посмотрел на свои опустевшие руки, в которых только что была ракетка, которую только что выдернули. Он хотел зарыдать, открыл рот, но не смог даже издать крик, ему не хватало воздуха, он не мог сделать вдох. От обиды и возмущения у него случился спазм гортани. Ребёнок не мог дышать, стал задыхаться, хрипеть, делать рвотные движения, посинел. Я подбежала к нему и, невзирая на недовольство соседа, дала ему в руки эту ракетку. Казалось, что, если этого не сделать – он может задохнуться, забиться в судорогах, потерять сознание. Когда я дала ему ракетку, он успокоился, задышал. Я впервые видела у него такую реакцию. Было неудобно перед соседом, что он не разрешил брать ракетку, а мне пришлось её дать Егору. Стало страшно, что такая ситуация может повториться. Страшно такого ребёнка отдавать в детский сад. А если его там обидят, он не сможет дышать, забьётся в судорогах, а меня не будет рядом? Рано или поздно какие-то конфликты обязательно случатся, Егор никого не слушается, а если воспитатели проявят в отношении него резкость или грубость – вот что может произойти. Страшно, как пройдёт через социализацию, через дисциплинарные пространства, жестокость сверстников такой возбудимый, избалованный ребёнок с тонкой нервной организацией. Не нейротипичный ребёнок, похожий на меня, а я никогда не могла вписаться во все эти детские системы, в детский сад не ходила, в дошкольных детских группах, типа группы английского языка или центра эстетического воспитания, куда меня пытались отдавать, я страдала и плакала, и меня приходилось забирать оттуда. Воспитатели говорили моим родителям: заберите её, мы больше не можем. В школе тоже мучилась, не умела ладить с коллективом. У меня органическое поражение мозга, сильные нарушения, фиксируемые на ЭЭГ, в четыре года первый раз назначили нейролептики и противосудорожные. Наследственность у Егора по моей линии отягощённая. Егора надо беречь, учитывать повышенную уязвимость его нервной системы. Но чужие люди не будут это понимать, не будут беречь, и это страшно. Гоша настаивает, что ребёнок должен ходить в детский сад. Мне кажется, я просто буду сидеть в спазме ужаса под дверями детского сада все дни, что ребёнок будет там.

Сирень в саду зацветает. Та, что осталась. Ту, что была у забора, Алексей вырубил. Сирень – любимое растение дедушки. Он прививал разные сорта, получал черенки по переписке из других городов. С нежностью смотрю на ландыши. Когда-то мы собирали их с покойной тётей Люсей в лесу у станции. Она взяла нас с собой: Наташу, Надьку, Анечку и меня. Мы собирали ландыши, а какая-то женщина стала на нас ругаться из-за этого и сказала, что их рвать нельзя, потому что они в Красной книге. Так я узнала про Красную книгу. А тётя Люся ещё брала нас с девочками к себе и начинала учить немецкому, она была преподавателем немецкого языка, но после нескольких уроков всё заглохло, хотя у меня хорошо получалось и немецкий мне нравился. Тётя Люся была наша родственница, младшая сестра моей прабабушки, но по возрасту она была ближе к бабушке. Она была бабушкой моей подружки Наташки, которая приходится мне троюродной тёткой. Наташка называла тётю Люсю булей, как Егор называет мою маму. Собственно, от Кораблёвых мы и взяли это слово. Кораблёвы – так называется для меня эта ветвь наших родственников, хотя с такой фамилией уже никого из них не осталось. У дочки тёти Люси – тёти Лены, маминой подруги, – другая фамилия, и у Наташки тоже. В детстве я очень любила бывать у Кораблёвых, их дом на нашей улице, ближе к шоссе. Голубой дом с хорошеньким садиком, цветочками, яблонями, малинником. В доме всегда было прохладно. Мы обычно играли на веранде за столом. Когда были совсем маленькими – играли в фигурки кошечки и львёнка или тигрёнка, которые были у Наташи. Потом играли в карты, киндер-сюрпризы, Барби. Однажды у Наташки появилась курица – чёрный цыплёнок по имени Лола. Мы очень полюбили её, всё время играли с ней. В конце лета рука убить её и зажарить, как, видимо, изначально планировалось, ни у кого не поднялась. Все полюбили Лолу, но везти её в город тоже не могли и отдали её кому-то, у кого, видимо, не было никаких моральных барьеров свернуть ей голову и зажарить.

Приехал Денис, проделал снова круг по лесным озёрам, пришёл к нам. Рассказал, что над озёрами была мга, весь день была мокрая морось, и туман стелился над пустырями в лесу, над ветровалом. Выпили пива, говорили о вселенском коммунизме, и вселенском христианстве, и о том, что всё это перестало быть вселенским, победило групповое мышление, и о сингулярности, которая противостоит групповому мышлению, например классовому, говорили о разных возрастах и о мире, с которым не происходит возрастных изменений, и он всем возрастам предоставляет разные ниши, о различиях и бинарных оппозициях и о том, как мыслить вне их.

В понедельник Денис собирается на десять дней в Хибины, я бы тоже хотела. В самих Хибинах я не была, но была рядом – в Ловозерских тундрах. Это был мой первый поход, летом после третьего курса. Края, в которых солнце летом вообще не заходит. Царство, в котором полгода властвует светлый король, а полгода – тёмная королева. Места, полные легенд о саамах и Гиперборее. Это особая земля на картах сказителей и шаманов. В горы мы входили через рудник. Из гор вывозил руду маленький поезд по словно игрушечным рельсам. Мы ездили в Ловозерье с двумя университетскими подругами, Таней и Наташей, и Таниным папой, который показывал нам путь. Таня была родом оттуда, из маленького городка Полярные Зори. Мы шли через горный перевал по чёрным каменным осыпям, под камнями шумели ручьи. После ливня над миром встала двойная радуга. На горах не было ни одного дерева, сплошной белый ягель. Внизу – комариное царство, река, заваленная камнями, и речки в лесу, через них переправа – неровные камни и длинные ветви деревьев, чтоб удержаться. Мы вышли к священному Сейдозеру внизу в окружении гор, видели на приозёрной скале отпечаток великана Куйвы из саамской легенды. Много где ещё лежал твёрдый нерастаявший снег. То тут, то там – как будто прорехи в теле гор, и в них видно блестящее небо, но это снег. Таня и Наташа скатывались с нерастаявшего снега, как с горки. Камни, снег, ягель и маленькие цветы. Жёлтый цветок купальницы в руках у Наташи. На машине от Полярных Зорь до рудника ехали около трёх часов. От рудника через перевал до Сейдозера шли часов шесть. Само Сейдозеро не очень большое. Людей там было мало. Видели две палатки в районе озера, встретили на обратном пути двух человек. К пляжику, на котором мы поставили палатку, приходила купаться семья из трёх человек из какой-то палатки неподалёку. Была середина июля, для ягод и грибов пока не сезон. Придя на место, поняла, что нет пенки и спальника. Это же был мой первый поход, я ещё не знала, что надо брать с собой. Было холодно, одеяла не взяли. Наташа не хотела делиться спальником, потом всё-таки поделилась. С Наташей и Таней, взявшись за руки, ходили по камням вокруг костра – магический ритуал.

Вернувшись из Ловозерья в Полярные Зори, пошли в поход с местным туристическим клубом «Вектор», состоявшим из работников КАЭС. Ночью приехали на берег Белого моря. Было замечательно красиво. Матовый, приглушённый, нежно-изумрудный зелёный, словно в дымке, подёрнутый пеленой, и синие, фиолетовые, нежно-сиреневые цветы, колокольчики и другие, чьих названий я не знаю. Песок был тоже с матовым розовым оттенком, море и небо – голубо-бело-сиреневатые. Какой прекрасной и прозрачной была эта северная гамма цветов! Был очень сильный отлив. Мы видели, как мёртвые маленькие рыбки и крохотные раковины обнажились под полной Луной. Весь берег сверкал, усыпанный кварцем и аметистами. Потом ездили в Варзугу на одноимённую реку. Заходили в церковь Св. Афанасия. Варзуга знаменита своим Успенским комплексом: церкви XVII века, как считается, срубленные мастерами-умельцами без единого гвоздя. Поднимались на колокольню, и мальчонка-звонарь продемонстрировал нам своё искусство. После Варзуги пошли в поход в поморское село Кузомень у Белого моря. Дорога была долгой, через лес, а потом белые дюны – голое песчаное пространство, кое-где на песке росли корзиночками фиолетовые цветы. Женщины во время войны, говорят, повырубили все ели, потому что ходить далеко за дровами они не могли. В день отъезда обратно в Полярные Зори ходили на мыс Корабль, где рядом с ровной полосой берега в море вдаётся скала, по форме похожая на корабль. Там – аметистовое месторождение, берег сверкает фиолетовым и сиреневым. Мы с подругами подбирали аметисты, которые в изобилии валялись под ногами. Нимфа Аметис спасалась от влюблённого Диониса, и Артемида её обратила в камень. Дионис брызнул на камень вином, чтоб оживить Аметис. Вином Диониса, застывшим в кварце, мерцает аметист – возлюбленный камень Полярного сада. Север мерцает драгоценными камнями, незаходящим солнцем, фиолетовыми цветами. Следы нимфы Аметис у корабельного мыса Дионис поливал вином.

Места, где рассказывали когда-то поморские сказки, пели поморские песни. Промышляли треску и сёмгу, ловили нерпу, добывали ламинарию и анфельцию, собирали гагачий пух. Жили там, должно быть, когда-то старик со старухой… Работал старик мурманщиком на промыслах, на веснованье ходил покрутчиком на шняках через Горло Белого моря на становища Рыбачьего и Финмаркена, ходил в молодости и на Грумант. Старуха варила пищу, очищала снасти от тины и собирала морошку. Выйдешь из дому – дует ветер с моря, а за селом еловый лес…

Побережье Белого моря – это, должно быть, сказочное Лукоморье, где у моря растёт дуб зелёный, златая цепь на дубе том, леший, русалка, избушка на курьих ножках. Там лес и дол видений полны, там о заре прихлынут волны… Черномор и витязи, колдун и царевна, Баба-яга и царь Кощей над златом чахнет. Чёрные люди с Китайского озера придут и принесут драгоценные камни. Люди с Лукоморья принесут свои товары в положенное место и умрут. Соседние народы их унесут и принесут свои. Умершие народы оживут и заберут товары. Об этом поведал веронец на польской службе, комендант Витебска. Ибо ежегодно 27 ноября народы Лукоморья умирают, а весной, 24 апреля, оживают снова.

С Денисом мы тоже неоднократно ходили в горы вместе, в его краях, в Сибири. Были в Ергаках (один раз я была там с Денисом, а один раз мы поругались, я как раз впадала в психоз и поехала в горы одна), а потом, когда мы уже расставались, мы сходили вместе на Араданский хребет. И Ергаки, и Араданский хребет – это Саяны. Ещё мы с Денисом ездили на Байкал, а с Димой Григорьевым ходили в горы на Алтай, ездили по Карелии. Я каждое лето стремилась забраться подальше, в дикие природные места, желательно в горы. Самые интересные для меня направления – Сибирь (Алтай, Саяны) и Север (Карелия, Кольский полуостров). Я очень люблю дикую природу, люблю уйти в поход на много дней, увидеть нетронутую красоту, и желательно, чтобы на пути попадалось поменьше людей. Вот подрастёт Егор, и обязательно надо будет снова сходить в горы, меня туда тянет, чувствую, как горы зовут меня.

В горах всегда полно странных людей, мистиков, сумасшедших. Денис встретил в горах человека, который рассказывал, что он питается солнечным светом. Когда я ходила в Ергаки одна, мне встретился мужчина, путешествовавший с юной девочкой, школьницей, которая была его «женой», и он стал рассказывать мне, что он узнал меня, что я была его женой в прошлой жизни, рассказывал какие-то истории из наших отношений в прошлой жизни, как он мчался ко мне на поезде, как мы бросились в объятия друг друга, а по ночам приходил ко мне в палатку и обнимал меня. В Алтайских горах на Ярлу, где цветные – фиолетовые, голубые, оранжевые – скалы, река в камнях и чудесная долина эдельвейсов, мы с Димой видели рукотворный «город» и огромный священный камень секты риклов. Странные люди попадались всюду: на Алтае, в Саянах. Рыжеволосый парень с винтовкой, который долго боялся гор после Чечни, странный парень, смуглый, похожий на цыгана или разбойника, появившийся неизвестно откуда, без вещей и еды, ничего о себе не рассказывающий и отвечающий на вопросы так противоречиво, что все заподозрили, что он лжёт. Браконьеры, выкапывающие золотой корень. Алтайцы, занимающиеся горловым пением. В какой-то момент нашими попутчиками на дороге, которую постоянно переползали гадюки, оказались священник, который шёл к часовне под Белуху, и мент – лауреат горлового пения. Рассказы о чёрных шаманах, сгоревших на проклятой горе, о деревенских женщинах – агрономе и ветеринаре, Кларе и Тамаре, – которые шаманят по ночам. Рассказ о молодом шамане, который умер, вернувшись из тюрьмы, и о сильном шамане в деревне Белый Ануй. В те времена я интересовалась шаманами, расспрашивала о них, собиралась к ним ехать.