— Вам про которую? Про городскую или про деревенскую?
— Давай про деревенскую, — засмеялась Хацкелевич.
— Так вот, братцы мои. Холост я не бывал, да и женатым не живал. Раньше была у меня жонка — Софья; я ходил на корабле, а она все болела да сохла. Прихожу однажды с круглосветного, кричу «Софья! Ставь самовар!..» А она с перепугу с печи свалилась и надвое переломилась. Что делать? Сшить — не будет жить; спаять — не сможет стоять; взял я крепких мочал да так стачал, что еще жила два года и цвела, как ягода. Бывало сварит суп из двенадцати круп. Крупинка за крупинкой бегает с дубинкой, а черпаешь со дна, там вода одна. Сыто жили, ни о чем не тужили. А перед войной-то поматросил, поматросил да так и бросил. Не то, чтобы бросил, а овдовел. С похорон шел, другую подглядел. Женился, а в загс сходить не успел…
— Какова же эта? — сдерживаясь от смеха, спросила Хацкелевич.
— Про эту много не скажу: умеет пить, есть, одеваться да над мужем издеваться, и слава богу…
— Ну и Власов! Всегда что-нибудь отчебучит! — смеялись его товарищи.
13. Смекалкой страх преодолевается
В свободные часы у меня в землянке нередко собирались товарищи и вели непринужденные разговоры на самые различные темы.
Однажды, наговорившись обо всем понемногу, незаметно и неожиданно для себя завели мы разговор о том, кто что пережил самое страшное.
Один из командиров сказал:
— Самое страшное я пережил в Кишиневе во время землетрясения. Представляете: земля под ногами ходит, в стенах трещины образуются. Звенят стекла, штукатурка сыплется, куры кудахчут, собаки воют… Чего доброго земля раздвинется и раздавит всех, как козявок.
— Самое страшное я пережил на море, — сказал другой командир. — В начале войны мы эвакуировались из Эстонии на судне торгового флота. Рядом с нами шел такой же беззащитный корабль, как и наш, переполненный женщинами, стариками, детьми. И вот налетают фашистские бомбардировщики. Тяжелые взрывы, столбы огня, воды и дыма. Судно наше содрогается. Одна вражеская бомба попала в самую средину корабля, шедшего в ста метрах от нас. Вот когда было действительно страшно. Корабль переломился и исчез под водой в течение одной — двух минут. Очередь за нами. Но фашисты израсходовали уже все бомбы и ограничились пулеметным обстрелом. Мы подобрали людей из воды и пошли дальше.
— Расскажи-ка ты, Ефимыч, о самом страшном в твоей жизни, чего тебе такое переживать приходилось? — обратился я к своему связному.
— Да как вам сказать, товарищ капитан, третью войну воюю; ту германскую, гражданскую и вот эту. Жизнь свою всяко испробовать пришлось. Сколько деревьев сгнило, сколько железа перержавело, а я советский человек — Ферапонт Ефимыч Родинов жив, здоров, цел и невредим. И где меня кривая не вывозила! В чудеса я, по совести говоря, не верю. А бывали случайности не хуже чудес. В германскую в ту войну было: пошел воевать, а мать мне иконку медную сунула в грудной карман, а иконка-то с блюдечко почти и толщиной в три медных пятака. В Галиции дело было: пуля угадала прямо в иконку — я жив остался, а у Николы-чудотворца всю бороду пулей помяло. А в эту войну второпях пришлось сначала в партизанский отряд вступить. Матери в живых нет, благословение некому давать, да и икон в доме ни одной не осталось. Жонка снарядила меня и говорит: «Ha-ко, Ферапонт Ефимыч, возьми с собой резинову подушечку, надуешь ее, спать будет можно. И много ли резиновой подушечке места надо, свернул в карман, положил и готово. А спать захотел, два-три раза дунул во все легкие, крышечку завинтил у отверстия, и спи себе на здоровье». И вот финны приперли нас к одной реке; переправы никакой. Вот тут мы струхнули и страх перед собой увидели. Кто на чем, кто на дощечке, кто на бревнышке, кто просто так вплавь через реку кинулись. На мой пай соломинки не присчиталось. Ужели погибать? А финны в версте от нас и со сторон обочили и отрезали. Вспомнил я тут о подушечке, надул втугую да под рубаху ремнем пристегнул и поплыл как святой. Выбрался на другой берег; сердце от страха трепещется и думаю, как же это так у меня умно мысль взыграла о подушечке… Страх, оно конечно, не легкая вещь, — заключил Ефимыч, — а ежели ум у человека не потерян, то смекалкой и страх побороть можно…
— Верно, смекалкой страх преодолевается, — отозвался Чеботарев.
14. Снова во вражьем тылу
Наступление зимы на нашем холодном фронте не предвещало больших изменений ни в одном из участков и направлений. Соединения всех родов войск занимали прочную незыблемую оборону. Корабли Северного флота, авиация, пехота, артиллерия окончательно, наглухо закрыли немецким и финским войскам вход в глубь нашей страны с севера. В эту зиму отличились своей храбростью и дерзостью подразделения подполковника Беленького и капитана Юсупова, действовавшие в районе Кестенги.
Разведывательная рота капитана Чеботарева тоже нередко выходила в тыл противника.
Однажды Чеботарева и меня вызвали в штаб. Там в просторной землянке сидели командир дивизии, командир полка и двое представителей из штаба армии. Командир полка заговорил первым:
— Так вот, товарищи, — принято решение и разработан приказ — выйти вам со всей ротой в глубокую разведку, разведать позиции противника от переднего края левого фланга и вглубь до последней точки его эшелонирования; устроить засаду, захватить пленных и, умело маневрируя, обходом возвратиться, минуя наш фланг, прямо в тыл к этой точке. — Он показал эту точку на карте. — Вашей роте даются сутки для отдыха. Выделяю вам двух радистов с надлежащей походной аппаратурой. Через них в нужный момент можете вызвать артиллерийский минометный огонь и регулярно поддерживать связь с нами…
— Обдумайте хорошенько операцию, — вмешался командир дивизии, — местность изучите по карте, но карте не доверяйтесь: разведайте каждую мелочь. Только осторожная и всесторонняя разведка обеспечит успех. Действуйте, товарищи, осмотрительно, но без колебаний…
— Есть, товарищ полковник, постараемся сделать все. что от нас зависит, — заверил Чеботарев.
— Будем на вас надеяться, — сказал командир дивизии, — призовите себе на помощь инициативу, находчивость, изобретательность… — Он встал с места, дав понять, что на этом разговор окончен.
Собрав командиров взводов, Чеботарев сообщил им задачу и приказал готовиться в четырехдневный лыжный поход.
…Выступили с вечера. Земля промерзла, мороз был градусов двадцать пять, снег неглубокий. Итти было легко.
Необходимо было совершить глубокий маневренный обход, чтобы противник не обнаружил наш лыжный след. А как действовать дальше, покажет обстановка.
Вышли в зону противника. Такой же лес, пересекаемый промерзшими болотами и скалистыми сопками. Перед утром мороз стал крепче, но нагруженные боеприпасами, оружием и четырехдневным пайком, люди не чувствовали холода, им было даже жарко. Шли осторожно, аккуратно, гуськом, оставляя за собой одну лыжню. Из всей роты только десять человек при переходе пользовались лыжными палками, остальные шли по-их следу, по охотничьи, не подпираясь, держа палки при себе на случай резкого броска, если будет к тому необходимость. А след на снегу от десяти пар палок если б и был обнаружен, не дал бы точного представления о численности нашего отряда.
Днем, когда рота была на привале, трое разведчиков, возглавляемых ефрейтором Михашвили, донесли, что впереди, в двух километрах, находятся два немецких гарнизона, они расположены на расстоянии километра друг от друга и объединяются тропой. Судя по количеству землянок и дзотов, в этих гарнизонах не менее роты немцев.
— За точность сведений ручаетесь? — спросил Чеботарев. — В проверке не нуждаются ваши данные?
— Не нуждаются, товарищ капитан, — ответил Михашвили обиженным тоном, — вы разве не знаете меня?.. Разве затем мы четыре часа на брюхе по снегу ползли?