— Ну, будь готов! — сказал Гараська, забирая ножик.
— Всегда готов! — поднял руку пионер и исчез в толпе.
Гараська бросился к своему базарному месту и наткнулся на Никифора.
— Ты где это был? — грозно вопросил его хозяин, схватив по старой привычке за вихры.
— До ветру бегал, — пролепетал Гараська, засовывая поглубже в карман перочинный ножик.
Кулак рассмеялся и сунул ему горсть пряников. Он был доволен торговлей, слегка пьян и потому добр.
Ночевали метелкинские базарники у знакомых сасовских торговок. После базара долго распивали чаи, закусывали. Женщины пили наливки и настойки, мужчины — самогон. Шумно судачили про базар, про торговлю, про городские новости и про политику.
У Гараськи заболела голова, знобило. Никифор велел залезть на печку да спать. Так он и сделал. Угрелся на теплой русской печке и заснул. Но среди ночи проснулся, словно кто-то толкнул его в бок. Это был ножик, неудобно повернувшийся в кармане. Он больно вонзился в тело.
Уложив его поаккуратней, Гараська хотел было снова на боковую, но его внимание привлекли свет в горнице и приглушенные голоса.
Он слегка приподнялся на локтях и заглянул. И что же он увидел?! За самоваром сидели его хозяин Никифор Салин, Силан Алдохин и неизвестный человек в городском пиджаке. Неизвестный был гладко брит, стрижен ежиком, скуласт, кожа на его щеках свешивалась складками.
И вот что услышал Гараська.
— Так… Значит, и склеп разграблен, где наши предки были похоронены. И имение растащено. И цела только могила любимого друга детства моего егеря Родиона, — сказал бритый.
— Могилка цела. И плита медная с надписью вашей в стихах цела… А вот то, что в синем клубочке матушка ваша берегла… — проговорил Салин, испытующе глядя на бывшего барина.
— Знаю, в газетах читал, голодное мужичье съело наши фамильные драгоценности!
— Да, так-то вот, барин, пошли в Помгол.
— Значит, судьба им такая, — донесся до Гараськи отрывок разговора.
И он, забыв про сон, подтянулся к краю печки.
Этот незнакомец не иначе, как бывший барин Крутолобов.
— Значит, не прокутили товарищи комиссары ваши бриллиантики, а мужикам хлеб закупили? — усмехнулся Силан Алдохин. Он ведь сам немало награбил из крутолобовского имения и не очень жалел помещичье добро.
— Закупили хлеб в Америке… И я сам этому помогал, черт меня дери!
— Это как же так, барин? — с притворным сокрушением воскликнул Никифор Салин.
— А вот так. Я теперь работник советского торгпредства… Я ведь знаю несколько иностранных языков не хуже русского… Ну и оказался теперь нужен как специалист.
— Спец, как теперь говорят.
— Да, советский спец, Аполлинарий Андреевич, товарищ Крутолобов, прошу любить и жаловать! — барин насмешливо раскланялся.
Кулаки расхохотались. Одежда на барине висела, как на вешалке. Силантий проговорил:
— Как же вы похудели, Аполлинарий Андреевич! Я помню, были вы поперек себя шире. Бывало, как вам в коляску садиться, так ее с другой стороны трое работников осаживали… Чтобы не перевернулась, когда вы на подножку своей барской ногой ступите…
— Да, а я помню, — сказал Никифор, — вы все, бывало, по заграницам ездили от толщины лечиться, водичку там какую-то пили… Смотри-ка, видать, вас революция от толщины враз вылечила. И бесплатно!
Кулаки снова расхохотались.
— Не бесплатно, — буркнул барин, — ценой последнего имения и прочего…
— Ну, зато вы теперь на государственной службе.