— Папа, ну зачем такие хоромы сжигать? Лучше бы клуб… Или Дворец пионеров.
— Опасались мужики, что помещики могут вернуться. Да и ярость народа была велика… Уж очень прогневило барство бедных людей. Вот и пустили все в дым. Зря, конечно, уничтожили такие богатства. Тут и картины были хорошие и книги… много всякого добра.
Я вспомнил зеркало в хлеву и ковер на сушилах.
— А некоторые деревенские эти богатства взяли себе.
— Да, кулачье воспользовалось. Такие вот, как Тришка Чашкин, первые подбивали народ громить имения. С подводами являлись, возами награбленное везли. Бедняк, он месть утолял, а кулак имущество приобретал.
Я рассказал отцу про тайну рыжего Гришки.
Он рассмеялся:
— Коровы в зеркало глядятся, а? Вот она, кулацкая культура! И это еще не главная тайна Чашкиных… Ну постой, мы до них еще доберемся. Дай срок…
Отец умолк, поймав себя на том, что слишком горячится, и сказал другим тоном:
— Ну, пошли искать нечистую силу… Где ваш костер, где паслись бедняцкие кони? Поищем-ка следы подков.
Вообразив подкованных чертей, я рассмеялся.
След костра скоро нашелся. Он чернел среди травы, как сковорода. А следы подков никак не попадались. Уж очень густа была здесь трава. Вся луговина перед поместьем заросла курчавым клевером. Ночью я не разглядел его темно-красный цвет.
— Папа, посмотри, как красиво! Прямо жалко конями топтать!
— И не тебе одному жалко… Подумай-ка, не в этой ли красоте вся причина?
— Какая причина?
— А та, что ваших коней в болото загнала!
Я с удивлением посмотрел на отца. Какое отношение мог иметь этот чудесный красивый клевер к ночному происшествию?
Если бы каким-нибудь чудом в шапке-невидимке я попал в это время в дом кулака Трифона Чашкина, то удивился бы еще больше. Так же как мы с отцом, там говорили об этом самом клевере!
За большим деревянным столом сидела вся многочисленная семья кулака. На столе дымилась громадная чашка щей. В переднем углу сидел сам хозяин — Трифон, толстый мужик с длинной рыжей бородой.
По правую руку — старший сын, Авдей, молодой мужик, тоже с рыжей, но короткой бородкой, за ним второй сын — Фролка, безусый, рыжеголовый, круглолицый парень, затем рыжий Гришка.
По левую руку сидела жена кулака — толстая баба Агафья, рядом с ней — дочь, Алена. За Аленой — жена Авдея, Фроська. А уж затем, ближе к дверям, по концам лавок сидели батраки. (Вот они-то и рассказали потом, как было дело.) По полу ползали двое малышей — дядя и племянник. Это последний сын Трифона и первый сын Авдея. А девочка-батрачка качала в люльке грудного младенца, дочку Авдея. Большое семейство было у кулака!
Батраки держали себя, как подневольные люди. В чашку тянулись с ложками по очереди. Мясо стали доставать только после того, как хозяева уже наелись и сыновья Тришки вытащили лучшие куски и когда Трифон стукнул своей большой ложкой о край чашки и сказал:
— Таскай с говядиной!
На стол подавала стряпуха, батрачка Луша, молодая женщина, повязанная по самые брови платком.
Наевшись и положив ложку, Трифон вытер сальные губы и вдруг рассмеялся:
— Ха-ха-ха! Ловко это вы… Значит, как увидали, что Парфеньку филин дерет, так вы и взяли коней в кнуты — ха-ха-ха! — да в трясину их! То-то, не трави клевер. Ишь, чего задумали — своих кляч клевером кормить! Не по коням корм! Ишь, куда собрались, гольтепа несчастная!
— Они бы сами не решились, это их городской подбил, — сказал Авдей.
— Пинаер этот! — выпалила его жена, бойкая Фроська.
Трифон взглянул на нее с неудовольствием: чего это бабенка в разговор мужиков лезет?
— Пионер, — поправил ее Фролка, — я в газете читал. Есть теперь организация такая, только что в Москве началась в этом году. Маленькие коммунисты — еще помоложе комсомольцев, ребята, значит, организовались…