В кабину они заходят, точно на эшафот. Анчутка еле переставляет ноги и все время, как бы случайно, прикасается к Дагу. С чмоканьем уплотняющей окантовки закрывается дверь. Анчутка тут же садится на узкий диван и приваливается к стене. Даг, понимая, что медлить не следует, подает ей стаканчик со стимулятором.
Анчутка смотрит на него расширенными глазами.
– Мы – как Ромео с Джульеттой… Они жили недолго, не слишком счастливо, но умерли все равно в один день…
– Пей, – говорит Даг.
– А ты?
– Я – сразу же за тобой.
Анчутка судорожно опрокидывает стаканчик в себя: морщится, трясет головой:
– Фу… гадость какая…
Даг так же, залпом, выпивает свою порцию. Ну не гадость, конечно, но вкус неприятный – химический, с резкой медицинской отдушкой.
– Ложись, – говорит он.
Анчутка вытягивается на диванчике. А Даг опускается в кресло, расположенное вплотную.
Кабина узкая и тесная, как купе.
– Дай руку, – говорит Даг. Сжимает ее теплые, слабые пальцы, чуть влажные от волнения. – Вот так… И не отпускай. Что бы ни случилось, что бы ни происходило – не отпускай.
– Ладно, не отпущу… И что дальше?
Даг некоторое время молчит.
– Прикрой глаза.
– Прикрыла…
– Помнишь, что сказал Гагарин за минуту до старта?
Анчутка тоже некоторое время молчит.
Вдруг – нервно вздыхает:
– И что он сказал?
– Поехали…
Олег Комаров погиб поздним вечером четвертого декабря, когда возвращался с выступления на одном из петербургских телеканалов. По официальной версии его сбила машина, видимо внедорожник, на перекрестке Мичуринской улицы и улицы Куйбышева.
Сразу скажу, официальной версии я не верю. Через пару дней после трагического происшествия я специально съездил на это место: в одиннадцать вечера, точнее – в начале двенадцатого, обе улицы, и так-то транспортом не перегруженные, абсолютно пустынны; мчащийся внедорожник, даже если он сильно превысил скорость, можно было бы заметить за километр. Это был специальный наезд. Кстати, и машину, совершившую его, тоже не обнаружили. Никаких доказательств у меня, разумеется, нет: смутные догадки, предположительные умозаключения.
Мы с Олегом учились в одной школе, два года сидели за одной партой, у большого окна, из которого видны были ворота Новой Голландии. На контрольных списывали друг у друга. Предполагалось, что мы – друзья на всю жизнь. Однако в дальнейшем пути наши, как водится, разошлись: я поступил на исторический факультет, он – на факультет журналистики. После окончания университета мы не виделись лет пятнадцать и даже особо друг о друге не вспоминали, пока не столкнулись случайно на мероприятии, посвященном юбилею Октябрьской революции – я в этот период как историк был очень востребован. Обрадовались, конечно; Олег стал иногда ко мне забегать, напечатал в двух популярных журналах пару довольно обширных моих интервью, откликнулся интересной рецензией на мою книгу «Февраль и Октябрь». Он к тому времени уже перешел на фриланс, приобрел некоторую известность: его блог «Тень истории» имел двадцать с чем-то тысяч подписчиков.
И все же настоящего успеха у него пока не было, из-за чего Олежек, по крайней мере в разговорах со мной, откровенно переживал.
– Ты посмотри на этого Н., – говорил он, называя фамилию популярного блогера. – Ведь у него, кроме обволакивающего голоса, ничего не имеется. Несет полную чушь. И вот, пожалуйста – пятьсот тысяч просмотров… Или глянь на этого Ф., перевирает все, что возможно, не раз его уличали в грубых ошибках, и все равно – громадная аудитория…
Он страстно мечтал раскопать какую-нибудь сенсацию, найти и через свой блог раскрутить какой-нибудь уникальный материал.
– Мне бы зацепиться за что-нибудь, – говорил он. – Мне бы хоть вот такое зернышко, но настоящее, получить, а дальше я его уже проращу…
У него блестели глаза, дрожал голос, мы сидели на кухне: в стеклах окна, в вечерней глубине темноты жестикулировало его призрачное отражение.