Князь Владимир и истоки русской церковной традиции. Этюды об эпохе принятия Русью христианства: читать начало книги онлайн

Использование термина «десятина» в древнерусских правовых памятниках – в Церковном уставе князя Владимира, в Русской Правде и в княжеских грамотах – указывает на его правовой статус. Следовательно, применение термина «десятина» имеет большее значение, нежели использование лексики в обычных литературных произведениях, где творческая мысль не стеснена формальной юридической необходимостью. Наличие определенного термина в древнерусском праве сближает древнерусскую десятину с западноевропейской, поскольку и в западноевропейской правовой и экономической документации термин decima имел равный юридический статус и применялся в таких официальных документах, как папские декреты, постановления церковных соборов, королевские капитулярии и др. При этом ни в Византии, ни в Хазарии подобного термина не было, что резко разграничивает византийско-восточную социально-экономическую правовую традицию от западноевропейской, к которой в данном аспекте примыкает и древнерусская.

Подмеченная правовая близость в применении термина «десятина» в правовых памятниках латинской Европы и Руси подкрепляется близостью Русской Правды к варварским Правдам и несхожестью ее с византийским правовым наследием[218].

Данное замечание позволяет поставить вопрос шире. Наблюдается любопытное противопоставление: внутрицерковные древнерусские правовые памятники киевского периода, к которым относятся почти исключительно Канонические ответы митрополита Иоанна, Ответы на вопрошания митрополита Георгия и Ответы епископа Нифонта на вопрошания Кирика, восходят к византийской традиции[219], в то время как княжеские церковные установления, такие, как Церковный устав князя Владимира и те статьи Русской Правды, которые применимы к церковной проблематике, вопреки декларируемому заимствованию этих статей из «греческого номокануна»[220] являются результатом собственного древнерусского правового творчества, традиции которого восходят также и к общеевропейской традиции варварского права. Термин «десятина» присутствует только в княжеских правовых памятниках, что вполне оправданно.

Необходимо отметить, что обнаруженное сходство в обстоятельствах и целях введения десятины в Каролингской империи и Киевской Руси входит в очевидный контраст с современной историографической традицией. Обычно франкскую и древнерусскую десятину противопоставляют, ссылаясь на разность социально-политического и социально-экономического устройства (развития). Даже в тех исторических школах, где признается феодальный характер древнерусского строя, отмечают различие в уровне развития социально-политических и экономических процессов и потому не считают возможным связывать десятину в Европе и десятину на Руси[221]. Тем более это касается школ, где существование феодализма на Руси в столь ранний период признается невозможным[222].

Однако нужно признать, что феодальные отношения и материальное обеспечение церкви любым способом, даже и в форме десятины, должны соотноситься, как минимум, как общее и частное. При этом частное не обязательно должно соответствовать обобщенному представлению о типических процессах. Более того, думается, что в данном случае социально-политические и экономические отношения выступают не более чем фоном к введению десятины. В самом деле, ведь десятину можно собирать как при наличии развитой формы земельной собственности, так и при полном ее отсутствии, поскольку десятая часть дохода, как отмечал Я. Н. Щапов, типична славянскому обществу в догосударственный период, в очень глубокой древности. Более того, поскольку сбор средств на содержание церкви, так или иначе, необходим, то он и будет организован в любом случае с учетом местных особенностей экономического и политического развития. Таким образом, общий фон не может служить признаком связи (или ее отсутствия) представления о десятине с аналогичными представлениями в иных политико-экономических моделях.

Нашей целью было показать, что важно сравнивать функцию десятины, а также принципы ее сбора, что очевидным образом указывает на ее понимание и сущность. Функция десятины, материальных средств, собираемых в пользу церкви, в посткаролингском мире и в Древней Руси очевидно одинакова: эти средства использовались прежде всего на нужды церковных служб и на благотворительные социальные акции, а также призваны были служить одним из способов христианизирующего воздействия на население, в недавнем прошлом укорененное в язычестве и не понимающее сути и пафоса христианской проповеди веры и морали. Разумеется, как и любая институция, десятина не была явлением статичным. Ее функции менялись, а способы и характер взимания, особенно территориальный охват и распределение, постоянно адаптировались под меняющиеся исторические реалии. С учетом того, что связи Руси с Западной Европой были очень нестабильны, невозможно требовать, чтобы десятина развивалась на Востоке и на Западе одинаково. В то же время можно утверждать, что развитие десятины, по крайней мере сохранение за нею церковно-государственного статуса, шло двумя параллельными курсами – по пути клерикализации (вытеснения государственной власти из сферы влияния на сбор налога) и по пути упорядочения и территориального расширения.

Так или иначе, во всех указанных функциональных деталях десятина в Европе и десятина на Руси совершенно сходны, что и указывает со всей очевидностью на то, что формирование института десятины на Руси при св. князе Владимире находилось под прямым воздействием аналогичных европейских институтов, появившихся в более раннюю эпоху и уже давших свои позитивные плоды.

Глава 7

Русская Церковь в последние 15 лет жизни св. князя Владимира

Первые страницы истории Русской церкви покрыты мраком неизвестности. Причин для констатации такого утверждения довольно много. Первая из них – шаблонность мышления, склонность к догматичности, встречающаяся не только у церковных учителей. Вера в раз и навсегда принятый шаблон настолько крепка, что ее практически невозможно поколебать – вера в то, что крещение Руси было результатом своеобразного «усыновления» ее Византией, в результате чего все последствия крещения, какие только можно найти или придумать, являются прямым следствием появления на Руси византийской церковной иерархии[223]. Пристальное изучение вопроса показывает, что реальная картина далека от идеальной.

Вторая причина заключается в разнородном характере источников. Летописные памятники Киевской Руси исчерпываются Повестью временных лет. При этом ее содержание кардинально отличается от приведенного шаблона. Совмещение идеализированных шаблонных элементов с элементами реального летописного материала требует значительного искусства, чему в немалой степени способствуют поздние летописные памятники, такие, как Никоновская летопись, Хронограф русской редакции и им подобные, потому как их авторы уже исходили из «византийского» шаблона[224]. Эпические произведения молчат о церковной сюжетике, равно как мало что добавляет к ней и бытовая переписка, сохранившаяся в форме берестяных грамот. Граффити оказались ценным источником по истории церкви, но не эпохи ранней христианизации – их данные в основном относятся ко второй половине XI века и позднее. Повествовательные источники XI века в некоторой степени помогают воссоздать фон ранней церковной истории, но не играют в ней принципиальной роли[225]. Значительный интерес представляют собой иностранные источники, но они также очень разнородны. Греческие тексты почти полностью молчат о Руси, а западноевропейские сообщают много интересных подробностей, которые также противоречат шаблону и потому не вписываются в «византийскую концепцию» ранней церковной истории Руси. Подгонка их под традиционную сюжетную канву представляет известную сложность, и потому эти источники зачастую просто игнорируются[226].

Более того, проблема изучения ранней истории Русской церкви эпохи Киевской Руси упирается в недостаточность исторических данных об этом периоде. Во всех без исключения памятниках древнерусской письменности сведений не только о церковных, но и о гражданских событиях последних лет жизни князя Владимира почти нет. Особенно показательно молчание Повести временных лет, в которой летописные статьи за 6506–6521 (998-1013) годы практически отсутствуют[227]. Из скромных указаний на смерти представителей княжеской династии можно сделать только один вывод: единственным источником за эти годы у летописца был синодик Десятинной церкви. Во-первых, потому, что в конце X – начале XI века это был главный (соборный) храм Киева (что с очевидностью проистекает из тех сведений, которые датированы 6504 (996) годом). Во-вторых, потому, что именно здесь похоронили князя Владимира (6523, 1015), Ярополка и Олега (6552, 1044). Единственным церковным событием стало перенесение неких мощей святых в Десятинный храм в 6515 (1007) году[228]. Однако и об этом событии никаких данных нет.

Есть и другие причины сложившейся ситуации: относительно малый интерес со стороны исследователей, отсутствие «заказа» со стороны потенциально заинтересованного церковного сообщества и пр. Как правило, первые три-четыре десятилетия после крещения Руси рассматриваются либо в контексте христианизации регионов[229], либо в контексте проблемы становления системы церковного управления[230]. Однако, во-первых, церковная история не сводится к вопросу, существовали ли на самом деле митрополиты Михаил, Иоанн и Леон, а во-вторых, обобщение проблематики переводит исследователей и добравшихся до их работ читателей из области истории как сюжета в сферу абстрагирования, индукции и, в конечном счете, в иные научные области – социологию, экономику, психологию или даже философию.

Но есть важная причина, которая еще не озвучивалась в научной среде. Это еще одно клише современного сознания, родившееся в эпоху новоевропейской картины мира, – стремление к монополизации. Монополизируется все: право на занятие наукой и обладание истиной, право на совершение валютных операций и применение принципов демократии – перечень можно продолжать до бесконечности. В данном случае мы имеем дело с аберрацией монополистского сознания – стремление к монополизированию приписывается эпохе зрелого Средневековья. Любой исследователь исходит из монопольного присутствия той или иной юрисдикции на определенной территории, забывая, что такое положение дел стало декларироваться только после эпохи Возрождения, падения Византии и окончательного разделения церкви. В Европе этот принцип впервые был выражен в эпоху лютеранских споров: «Чья земля, того и вера», а на Востоке он проявил себя в «параде автокефалий» после захвата турками Константинополя. Отказ от этого принципа, не свойственного для Средних веков, и является лейтмотивом данного исследования.

Международные контакты князя Владимира и римского папы, если судить по сообщениям Никоновской летописи, после крещения Руси вошли в традицию. Так называемая «Никоновская летопись», получившая наименование по имени самого знаменитого владельца одного из ее списков – патриарха Никона, была составлена в конце правления Василия III и стала последним состоявшимся памятником общерусского летописания[231]. Уникальные статьи этой летописи, в которых говорится об эпохе князя Владимира, посвящены в основном двум темам – церковной жизни после крещения Руси и международным делам, прежде всего войне с печенегами и дипломатическим миссиям. Последние, помимо политического, имеют и некоторое церковное значение, поскольку в летописных статьях сообщается о дипломатических отношениях Киевской Руси и Римского апостольского престола, а подобного рода контакты обязательно имеют религиозную составляющую. Иначе говоря, речь идет о церковных контактах Древней Руси с главным западным христианским центром, и важно выяснить, достоверны ли эти сведения, и если да, то в каком контексте их следует рассматривать.

Никоновская летопись.

Не все аспекты данной проблемы изучены в науке. Чаще других данные сведения (без попыток серьезного изучения степени достоверности) использовались в работах, посвященных международным делам Руси, просто как декларируемый факт[232].

Иногда делалась попытка включить данные летописные сообщения в конкретный исторический контекст[233], однако каждый раз создавалось впечатление отрывочности этих сведений, и сам по себе обобщенный сюжет из истории международных отношений оказывался, так сказать, «подвешен в воздухе». Подробностей, причем также проверенных на достоверность и изученных на предмет их действительного влияния на происходящие процессы, явно не хватало. Возможно, количество подробностей, применяемых для выстраивания контекста, рано или поздно могло бы перерасти в качество, т. е. дать достаточно внятную и непротиворечивую картину тех событий, но ждать достижения достаточной «полноты» можно еще достаточно долго.

Итак, попытки проверить достоверность летописных свидетельств о посольствах из Рима и в Рим через рассмотрение сообщений о них в широком историческом контексте не дали желаемого результата. Остается иной путь – попытаться определить достоверность отдельных свидетельств не через исторический, а через летописный контекст. Иными словами, необходимо выяснить степень достоверности сообщений, которые связаны с интересующими нас данными единой тематикой и стоят с ними в одних смысловых блоках, и перенести эти выводы и на статьи о дипломатических связях с Римом.

Главное наблюдение, касающееся годовых статей Никоновской летописи, датируемых годами правления Ярополка и Владимира Святославичей, следующее: основная событийная канва, разумеется, заимствована из Повести временных лет. При этом заимствованные сюжеты по-разному изменены. Некоторые статьи перенесены в Никоновскую летопись почти без изменений (например, большая часть статьи 6496 года, касающаяся корсунского похода, крещения Владимира и поучения корсунских попов, или статья 6506 года (в Повести временных лет – под 6504-м), а некоторые подверглись кардинальному сокращению и даже переработке (ср. статьи под 6503-м (в Повести временных лет – под 6500-м) или 6507 годом (в Повести временных лет – под 6505-м). Из приведенных примеров видно также, что некоторые события описаны под теми же датами, а в некоторых случаях они сдвинуты на два или даже на три года вперед.

Оригинальные сообщения Никоновской летописи касаются прежде всего церковных событий, таких, как приезд митрополита Михаила или Леонта, их миссионерские поездки, введение номоканона, победа над еретиком и др. (см. статьи под 6497, 6499, 6500, 6501, 6512 годами и др.), а также статей международного содержания[234]. Здесь есть несколько подвариантов, однако можно заметить, что последние чаще всего представляют собой цельные блоки, хотя и перемежаемые отметками о климате и погоде[235]. При этом никакой связи церковные и международные блоки между собой не демонстрируют.

Последнее утверждение необходимо аргументировать. Многие церковные сюжеты, которые включены в Никоновскую летопись (если не большинство), в отличие от ряда статей о международных делах, не оригинальны, поскольку содержатся в других, более поздних летописях[236]. Однако не это главное. Сообщения о посольствах и о войнах с печенегами и болгарами отлично вписываются в тот контекст отрывочных свидетельств, которые сохранились в Повести временных лет. Последняя условно может быть разделена на несколько частей, если иметь ввиду общие результаты работы создателя Повести временных лет как летописного свода. Первая часть (после введения) – записанные легенды, былины и воинские сказания – простирается вплоть до 6529 (1021) года, в которую вставлено несколько крупных произведений: о крещении Ольги, о крещении

Владимира, об убиении Бориса и Глеба[237]. В летописный контекст до статьи 6529 года изредка вставлялись и фрагменты из житий, тексты международных договоров с греками, а также данные из синодиков. Только с 6529 (1021) года частично, а примерно с 6573 (1065) года уверенно летопись приобретает новое качество – регулярных погодных статей с продолжающимся сюжетом. Данная ремарка нужна для того, чтобы пояснить: сведения о войнах и дипломатических посольствах, содержащиеся в Никоновской летописи на систематической основе, дополняют данные, отрывочно приведенные в Повести временных лет. При этом оригинальные статьи Никоновской летописи, касающиеся международных отношений, в том числе войн, не противоречат данным в Повести временных лет[238]. Они также не создают впечатления попытки искусственно заполнить пробел, имеющийся в древнем летописании, или объяснить то, что в годы создания летописи было непонятно, но требовало разъяснения[239]. Оригинальность статей заставляет искать источники заимствования, причем достаточно древние[240].

Совсем другое можно сказать о статьях с церковным содержанием. Первое, что бросается в глаза: содержание статей Никоновской летописи как бы оспоривает правильность данных, содержащихся в Повести временных лет, и уж совершенно очевидно противоречит им[241]. Если по Повести временных лет вплоть до статьи 6545 (1037) года, ставшей известной историко-летописеведческой проблемой, церковное управление находилось в руках духовенства, привезенного из Корсуни, а византийский митрополит Феопемпт, имя которого появляется в статье 6546 года, вынужден первым делом переосвящать Десятинную церковь, то в Никоновской летописи Константинопольская митрополия в Киеве оказывается установленной с самого начала, а чтобы совместить новые данные с известными из Повести временных лет, пришлось давать древним сведениям новое прочтение, сопровождая их комментариями[242]. Кроме того, лишь пара упоминаний о поставлении епископов в Ростов могут считаться оригинальными статьями, все остальные заимствованы из тех сводов, в которых уже делалась попытка пересмотреть историю Русской церкви на более понятную в эпоху Ивана III – Ивана Грозного[243].

Из сказанного можно сделать важный вывод. Упоминания о посольствах из Рима и в Рим должны рассматриваться в рамках изучения истории Русской церкви, однако при анализе сведений, берущихся из Никоновской летописи, они могут быть поставлены в контекст не с церковным содержанием статей Никоновской летописи, а со статьями, касающимися войн с печенегами. Более того, именно военный контекст и должен стать источником правильной интерпретации причин и характера связей с Римским апостольским престолом в эпоху князей Ярополка и Владимира, как об этом можно судить по данным Никоновской летописи[244].

Первое сообщение Никоновской летописи о начале дипломатических отношений Рима и Киева датировано 991 годом: «Того же лета приидоша к Володимеру послы из Рима от папы с любовию и честию»[245]. Если датировка верна, то посольство 991 года было отправлено по инициативе папы Иоанна XV.

Византийская империя в своей внешней политике уже переключилась на решение вопроса об экспансии норманнов в Южную Италию (Калабрию) и Сицилию[246]. В. Н. Татищев писал, что константинопольский патриарх прислал одновременно Владимиру письмо с предостережением не общаться с латинянами, хотя это свидетельство ничем не подтверждено[247]. В сообщениях Никоновской летописи нет ни малейшего намека на отрицательное отношение к Риму. В 994 году князь Владимир отправил ответное посольство к тому же папе: «Того же лета послы Володимеровы приидоша в Киев, иже ходиша в Рим к папе»[248]. Вероятно, к 1012 году нужно относить последний брак Владимира на внучке Оттона I Ите, дочери графа Куно фон Энинген, родственнице императора Генриха I[249]. Попытка А. В. Назаренко обосновать возможность этого брака с Ярополком из-за сложности и некоторой натянутости аргументации вызывает большие вопросы[250].

Все эти посольства проходили на фоне активной христианизации Польши в 992–999 годах, усилившейся при Болеславе I, пользовавшемся поддержкой германского императора Оттона III. При содействии польского князя в Пруссию был послан католический миссионер епископ Адальберт-Войтех (убит в 997 году). По соглашению с Оттоном и папской курией Болеслав в 999 году учредил миссийное архиепископство в Гнезно.

Оттон III, создавший идею универсальной христианской монархии со столицей в Риме, предполагал включение в ее состав только западнославянских государств, вплоть до Польши[251].

«Того же лета приидоша послы от папы Римскаго и от королей Чежьских и Угорских»[252]. Это сообщение, в отличие от предыдущих, имеет привязку к конкретным историческим событиям благодаря упоминанию о совместном приходе папских послов и послов из Чехии и Венгрии. Трудно сказать, насколько верно помещение этого сообщения именно под 1000 годом, но, кажется, оно вполне соответствует историческим реалиям того времени. Император Оттон III в союзе с поставленным им папой Сильвестром II пытался создать новый универсальный pax Romana или pax Germanica. В рамках этой программы венгерский король Иштван получил в 1000 году из рук Сильвестра королевскую корону[253]. Очевидно, что под влиянием германского императора, пытавшегося включить и Русь в сферу влияния создаваемой им христианской республики, давление на киевского князя должны были оказать Венгрия, Чехия и папа Сильвестр[254]. В том же году Оттон ездил в Польшу поклониться мощам святого Адальберта, а также наладить с ней дружественные отношения. Вручив Болеславу Храброму титул патриция и освободив его от дани за земли в районе реки Варты, он пытался создать из Польши союзника, несмотря на противодействия со стороны ближайшего окружения[255]. Однако наряду с чисто политическими вопросами папское посольство могло преследовать и религиозные цели, поскольку союз, создаваемый под эгидой императора, опирался на влияние папского престола. Согласно Никоновской летописи, князь Владимир не замедлил с ответом: уже в 1001 году он, по-видимому в спешке не найдя подходящих людей, упросил каких-то проезжающих в Рим через Киев людей быть его послами в Риме и передать папе его ответ: «Того же лета посла Володимер гостей своих, аки в послех, в Рим…»[256]

[218] Взгляды на происхождение и источники древнейших русских правовых памятников в историографии до странности различны и взаимоисключающи. К примеру, Б. Д. Греков и С. В. Юшков настаивали на исконном славянском происхождении Русской Правды. При этом первый категорически отказывался сближать ее с варварским правом Западной Европы (Греков Б. Д. «Русская Правда» и ее славянское окружение // Греков Б. Д. Киевская Русь. М., 2004. С. 634–646), а второй – с византийским (Юшков С. В. Русская Правда: происхождение, источники, ее значение. М., 2002. С. 240–251). В. О. Ключевский, напротив, подчеркивал наличие византийского влияния при формировании древнерусского права, настаивая на едва ли не интерполяции византийского права на Руси лишь с некоторой его адаптацией под местные реалии (Ключевский В. О. Курс русской истории // Ключевский В. О. Сочинения: в 9 т. М., 1987. Ч. 1. Т. 1. С. 215–221). Даже беглый взгляд на разброс мнений о характере Русской Правды позволяет присоединиться к одной из высказывавшихся точек зрения без подробных объяснений, оговорившись лишь, что данная точка зрения кажется нам наиболее взвешенной. Наиболее убедительным представляется мнение о принадлежности Русской Правды к варварским Правдам раннего Средневековья (тем более что уровень государственного развития Руси более всего соответствовал франкской державе эпохи либо Карла Великого, либо даже Хлодвига), на это указывает характер кодификации и особенности отраженных правовых отношений (Корсунский А. Р. Варварские правды // Советская историческая энциклопедия. М., 1962. Т. 2. Стб. 964–966; Юшков С. В. Русская Правда. С. 248–249). Связь же с византийским правом представляется совершенно надуманной, если учесть прежде всего дистанцию, отделяющую Русскую Правду от Кодекса и Дигестов Юстиниана, Земледельческого закона или того же Номоканона (подробнее см.: Медведев И. П. Правовая культура Византийской империи. СПб., 2001).

[219] Словарь книжников и книжности Древней Руси. Вып. 1. С. 206–208, 281–282; Турилов А. А. Ответы Георгия, митрополита Киевского, на вопросы игумена Германа – древнейшее русское «вопрошание». С. 211–262.

[220] В Номоканоне, разумеется, нет статьи о десятине. Любопытно, что упоминание в Церковном уставе князя Владимира о «греческом номокануне» касается только разграничения юрисдикции княжеского и церковного суда и упоминается только после учреждения десятины, но не до него (См.: Щапов Я. Н. Древнерусские княжеские уставы XI–XV вв. С. 15).

[221] Щапов Я. Н. Древнерусские княжеские уставы XI–XV вв. С. 74, 85.

[222] Фроянов И. Я. Древняя Русь IX–XIII веков. Народные движения. Княжеская и вечевая власть. М., 2013. С. 633–635.

[223] Примерам такого подхода несть числа. Приведем лишь несколько красноречивых примеров. Дореволюционная профессура (П. В. Знаменский): «Русская церковь была устроена в виде особой митрополии Константинопольского патриархата» (Знаменский П. В. История Русской церкви. М., 2002. С. 30). Марксистские атеисты (Н. М. Никольский): «…Распространение христианства среди киевского военно-купеческого населения энергично велось Византией в ее собственных интересах» (Никольский Н. М. История Русской Церкви. 4-е изд. М., 1988. С. 22). Советская интеллигенция (С. С. Аверинцев): «…Только с принятием христианства русская культура через контакт с Византией преодолела локальную ограниченность и приобрела универсальные измерения» (Аверинцев С. С. Крещение Руси и путь русской культуры // Русское зарубежье в год тысячелетия крещения Руси: сб. ст. М., 1991. С. 52). Церковные историки конца советской эпохи: прот. Лев Лебедев писал о «„передаче" чести и власти Византии Русской земли» (Лебедев Л., прот. Крещение Руси. М., 2003. С. 276). Современные церковные историки (архим. Никон (Лысенко): «Устроение канонической иерархии в Русской Православной Церкви осуществляло священноначалие Греческой Церкви (Константинопольского патриархата)» (Никон (Лысенко), архим. Очерки по истории церкви Древней Руси. Ростов н/Д, 2009. Кн. 1. С. 117). Некоторые из приведенных цитат в определенном контексте не вызывают неприятия, как, например, высказывания С. С. Аверинцева, однако и они являются результатом развития «восприемнической» идеи принятия христианства Русью от Византии.

[224] В Софийской первой и Ермолинской летописях в качестве действующего лица под 6499 годом появляется присланный «патриархом Фотием» «митрополит Леон» (ПСРЛ. Т. 6. Вып. 1: Софийская первая летопись старшего извода. М., 2000. Стб. 105; ПСРЛ. Т. 23: Ермолинская летопись. СПб., 1910. С. 15). Митрополит Михаил появляется впервые в Никоновской летописи (ПСРЛ. Т. 9: Летописный сборник, именуемый <…> Никоновской летописью. С. 57), в Хронографе 1512 года (ПСРЛ. Т. 22: Русский хронограф. М., 2005. С. 367; Творогов О. В. Древнерусские хронографы. С. 167–168) и в перечне Симеоновской летописи (ПСРЛ. Т. 18: Симеоновская летопись. СПб., 1913. С. 22). Судя по всему, формирование византийского контекста крещения Руси относится к эпохе гражданской войны эпохи Василия Темного, когда в своды 1448 и 1479 годов стали попадать новые, «византийские», летописные статьи (Лурье Я. С. Общерусское летописание XIV–XV вв. Л., 1976. С. 152–153).

[225] Практически не добавляют к нашим знаниям о событиях начального периода русской истории ни митрополит Иларион, ни монах Иаков, ни древнейшие памятники борисоглебского цикла.

[226] См., например: Тальберг Н. История Русской Церкви. Jordanville, 1959; Ляшевский С., прот. История христианства в земле русской с I по XI век. М., 2002; Лебедев Л., прот. Крещение Руси. Примеров очень много.

[227] Интересно, что события за этими датами отсутствуют во всех летописях.

[228] На этом основании А. Г. Кузьмин говорил о существовании летописи Десятинной церкви (Кузьмин А. Г. Начальные этапы древнерусского летописания. С. 183–220).

[229] См.: Голубинский Е.Е. История русской церкви. Т. 1. Первая половина тома. С. 198–214; Рапов О. М. Русская церковь в IX – первой трети XII в. Принятие христианства. М., 1988.

[230] См.: Макарий (Булгаков), митр. История Русской церкви: в 8 кн. Кн. 2. С. 17–33; Голубинский Е.Е. История русской церкви. Первая половина тома. Т. 1. С. 257–394.

[231] О ней: Клосс Б. М. Никоновский свод и русские летописи XVI–XVII вв. М., 1980; Его же. Летопись Никоновская // Словарь книжников и книжности Древней Руси. Вып. 2 (вторая половина XIV–XVI в). Л., 1989. Часть 2: Л – Я. С. 49–50. См. также Библиографию работ по древнерусской литературе и Словарь книжников и книжности Древней Руси. Вып. 2 (вторая половина XIV–XVI в). СПб., 2012. Ч. 3: Библиографические дополнения. Приложение. С. 266–268.

[232] Иловайский Д.И. Становление Руси. М., 2005. С. 89.

[233] Рамм Б. Я. Папство и Русь в X–XV веках. С. 38–40, 43–47; Костромин К. Церковные связи Древней Руси с Западной Европой (до середины XII в.). С. 67–70, 92–93, 96-101.

[234] Клосс Б.М. Никоновский свод и русские летописи XVI–XVIIbb. С. 181–189.

[235] Например, статьи под 6499 или 6502 годами; но есть и исключения, например статья под 6500 годом, состоящая из пяти частей: церковной (о крещении Суздальской земли), международной (о войне с печенегами и посольстве из Польши), еще раз церковной (о смерти митрополита Михаила и приезде митрополита Леонта), снова международной (о посольстве из Чехии) и снова церковной (о поставлении епископов).

[236] Клосс Б. М. Никоновский свод и русские летописи XVI–XVII вв. С. 167 слл.

[237] Алешковский М. X. Повесть Временных лет. Судьба литературного произведения в Древней Руси. М., 1971. С. 62–71.

[238] Ср.: Голубовский П. В. Печенеги, торки и половцы до нашествия татар. История южно-русских степей IX-ХШвв. Киев, 1884. С. 68–75; Плетнева С. А. Половцы. М., 1990. С. 19–21.

[239] Пример подобных интерполяций в поздних летописях: Назаренко А. В. Митрополии Ярославичей во второй половине XI века // Назаренко А. В. Древняя Русь и славяне (историко-филологические исследования). М., 2009. С. 210.

[240] Клосс Б. М. Никоновский свод и русские летописи XVI–XVII вв. С. 187–188.

[241] Гайденко П. И. Место киевского митрополита в системе политических отношений Киевской Руси (988-1037 гг.): автореф. дис… канд. ист. наук. Казань, 2005. С. 13.

[242] Фомина Т.Ю. Епископская власть в домонгольской Руси: постановка проблемы. С. 118–119; Ее же. Источники возникновения епископской власти на Руси // Исторические, философские, политические и юридические науки, культурология и искусствоведение. Вопросы теории и практики. Тамбов, 2013. № 7 (33): в 2 ч. Ч. II. С. 185.

[243] Клосс Б.М. Никоновский свод и русские летописи XVI–XVII вв. С. 182.

[244] Пример подобной удачной реконструкции см.: Григорьев А. П. Сборник ханских ярлыков русским митрополитам. Источниковедческий анализ золотоордынских документов. СПб., 2004. С. 8–19.

[245] ПСРЛ. Т. 9: Летописный сборник, именуемый <…> Никоновской летописью. С. 64.

[246] Успенский Ф. И. История Византийской империи. М., 2005. Т. 3. Отдел V: Период Македонской династии (867-1057). С. 680–682.

[247] Татищев В.Н. История Российская: в 7 т. 1963. Т. 2. М.-Л. С. 64.

[248] ПСРЛ. Т. 9: Летописный сборник, именуемый <…> Никоновской летописью. С. 65.

[249] Пашуто В. Т Внешняя политика Древней Руси. С. 121–122. А. В. Назаренко сомневается, что на дочери Оттона I был женат Владимир, и датирует этот брак концом 970-х годов, когда супругом мог быть только Ярополк. Аргументы А. В. Назаренко, основанные на анализе историографии и на упоминании Куно фон Энинген графом, а не герцогом, представляются недостаточными. Тем не менее, если А. В. Назаренко прав, то тем самым он лишь подтверждает принятие христианства западного образца Ярополком Святославичем (Назаренко А. В. Русь и Германия в 70-е годы X века //Russia mediaevalis. Bd.: 6,1. München, 1987. S. 50–74 и др. Его же. Древняя Русь на международных путях. С. 339–390).

[250] Назаренко А. В. Русь и Германия в IX-Хвв. С. 110–113; Пчелов Е.В. Генеалогия древнерусских князей IX – начала XI в. С. 155–157.

[251] Аттапп А. М. Wladimir, dem Apostelgleichen zum Gedachtnis // Orientalia Christiana Periodica. Roma, 1939. Vol. 5. № 1–2. S. 204; Королюк В. Д. Западные славяне и Киевская Русь в X–X1 вв. М., 1964. С. 210–211; Пашуто В. Т Внешняя политика Древней Руси. С. 34.

[252] ПСРЛ. Т. 9: Летописный сборник, именуемый <…> Никоновской летописью. С. 68.

[253] Гергей Е. История папства. М., 1996. С. 86.

[254] А. В. Назаренко считает, что время Оттона III характеризовалось охлаждением в отношениях Руси и Германии (Назаренко А. В. Русь и Германия в IX–X вв. С. 132–136).

[255] Колесницкий Н. Ф. «Священная Римская империя»: притязания и действительность. М., 1977. С. 53–54.

[256] ПСРЛ. Т. 9: Летописный сборник, именуемый <…> Никоновской летописью. С. 68.