А потом я вижу, как по вестибюлю спускаются четверо полицейских в форме. Двое из них уводят Майкла в одном направлении, а парень в майке с надписью FALCONI уносится в другом.
Ни на секунду, ни на мгновение Майкл не оборачивается, чтобы найти в толпе Энни. Ни один из копов не оглядывается. Как будто её здесь вообще не было. Энни фыркает и крепче обнимает меня.
— Ничего страшного, — говорю я ей. — Я позабочусь о тебе.
Я подхожу с Энни к очереди в туалет и представляю её Бриджит.
— Это племянница Джимми, — говорю я. — Энни.
Глаза Бриджит вспыхивают, а затем я вижу, как она в гневе закусывает губу. Я киваю, поднимая бровь. Бриджит качает головой. Ублюдок. Что за сволочь.
Энни может и напугана, но она сильная. И все же и для неё есть предел. Она переводит взгляд с меня на Бриджит — на двух совершенно не знакомых для нее людей — и начинает плакать. Сквозь рыдания она говорит: «Я хочу домой».
Я проверяю, чтобы перчатки Энни были натянуты, и снимаю шапку, чтобы надеть ей на голову. Она слишком большая для неё, но это хотя бы что-то.
— Я должна забрать её отсюда, — говорю я Бриджит, и она кивает, выглядя очень расстроенной, как и я.
Я не хочу, чтобы Джимми увидел пустое место там, где была я, но уверена, что не смогу подвергнуть эту маленькую девочку ещё большей травме. Ей нужно тихое место, может быть, выпить немного горячего какао и вздремнуть. Ей не нужно видеть, как её дядю бьют, как боксерскую грушу, или как на него кричит население среднего американского города.
На лице Бриджит беспокойство сменяется паникой, и она начинает ощупывать пиджак в поисках телефона. Она вытаскивает его из маленького переднего кармана, где обычно хранит его.
— Бл*, — стонет она, морщась, как только понимает, что только что выругалась перед Энни. Но я почти уверена, что она слышит это не в первый раз.
— Фадж, — говорит Бриджит. — У меня роженица. Мне нужно идти.
Бриджит моргает, глядя на меня. Что нам делать?
В моей голове мгновенно созревает план.
— Возьми «Убер». Они заберут тебя у входа. Они работают?
Бриджит рассеянно кивает, открывая приложение.
— Отлично.
— А мы, — тепло говорю я Энни, — едем домой. Что ты говоришь?
Она фыркает, а затем говорит: «Да, пожалуйста» возле моего уха.
Пока Энни цепляется за меня, я большим пальцем набираю короткое сообщение:
Далее следует смайлик. И сердце.
— Хочешь сказать что-нибудь своему дяде? Пожелать ему удачи?
Вот тогда Энни впервые немного улыбается. Она снимает перчатку и твердым крошечным пальцем с немного грязным ногтем нажимает на футбольный смайлик, а затем снова прижимает лицо к моей шее.
Я помню, что после того, как я переехала жить к своей тете, когда мои родители умерли, она всегда готовила печенье, когда мне было грустно. Если я впадала в истерику или плакала из-за чего-то, она говорила: «Ну, теперь ты не можешь плакать, букашечка. У нас же есть овсяное печенье с изюмом. Как насчет его?»
Энни цепляется за меня всю дорогу до парковки и не отпускает, пока я не усаживаю её на переднее сиденье. Стоп. Что, черт возьми, я делаю? Это неправильно. У меня в голове вспыхивает длинный поток новостей об опасности передних сидений для детей. Поэтому я снова беру её и опускаю на сиденье сзади. Она берет панду Фрэнки и сжимает её, но она не пищит. Просто щелкает.
— Это принадлежит моей собаке, — говорю я. — Он тебе обязательно понравится.