Мы поднимались в атаку: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В городе действовали наши парашютисты-диверсанты, сражалось плохо вооруженное, но отважное подполье, в нем было много Семкиных ровесников. Ему же на всех, кроме себя, было наплевать. Он решил стать нейтралом: ни за фашистов, ни за Советскую власть. Но есть-то надо — и Семка устроился на какой-то заводишко, получил продовольственную карточку.

Верно, он не пошел в «русскую вспомогательную полицию», не сунулся в газетку «Свободный Богоявленск», которую издавал на немецкие деньги прохвост из бывших русских, словом — не стал откровенным предателем. Но как поется в старой революционной песне: «Кто не с нами, тот наш враг». Произошло с Семкой то, что должно было произойти.

Оккупанты крутили для жителей захваченного города сбои фильмы: о победах на западе, о бесчисленных одолениях па востоке, стремясь убедить их, что вот-вот поставят на колени Советский Союз, о непобедимых и рыцарственных арийцах, «благородных» и чуточку сентиментальных. В кино Семка познакомился с девушкой, они стали встречаться, и наконец, он сделал ей предложение. Оно было принято.

Семка был видный из себя парень — статный, красивый, самоуверенный, неглупый, с хорошо подвешенным языком. Он не отступился, когда узнал, что его избранница — дочь бургомистра, привезенного фашистами в их обозе. На свадьбе молодым вручали шикарные подарки; гитлеровские офицеры, приглашенные господином бургомистром, целовали ручки невесте и дамам, кричали: «Прозит!», «Будь сдороф, Семьен!», «Горко!». Семка вставал, кланялся, благодарил.

Родители его эвакуировались с заводом, брат и сестра воевали — молодая чета поселилась своим домком на Семеновой жилплощади.

Почему я вспоминаю о подонке Семене? Почему луч моей ненависти высветил из прошлого эту жалкую личность? Но ведь он был нашим соучеником! Хочется вдуматься в природу этого явления.

Саша Чесноков, сидевший с Семкой за одной партой на «Камчатке», в том первом и последнем бою был контужен, полузасыпан в окопе танком, взят в плен. Окрепнув, удрал из шталага — лагеря для военнопленных, добрался до Ленинска и доверчиво явился к другу и однокашнику…

То, о чем я пишу сейчас, стало мне известно после войны. И гордость моя по сей день за своих ребят, за девочек. Один только Сенька ушел от нас кривой путаной дорожкой измены.

Юра Ложкин, из-за перитонита застрявший в оккупированном городе, звал Семку к партизанам, стыдил, проклинал — и в результате получил не без его «протекции» повестку на «добровольный» отъезд в Германию. Там, на сталелитейном заводе в Руре, ни один саботаж «восточных рабочих» не обходился без Юры.

Скромнейший Толик Швец сгорел в танке, не желая сдаваться врагу.

Вовочка Шевченко бесстрашно пошел с матерью-еврейкой в смертный ров.

В боях за Родину погибли Игорь Королев, Борис Камышансков, Спартак Данильченко, Паша Олейник, другие мои одноклассники.

Лишь Семка О. очутился на той стороне. Один из нашего класса, один из школы, один из батальона! Во всем нашем славном Ленинске мерзавцами, вроде О., оказались единицы.

Потому что мое поколение пошло на войну с мировоззрением завершенным, изменить которое были не в состоянии никакие общественные катаклизмы. Мы не могли бы жить при ином строе — только при советском. Не могли исповедовать иные идеалы, кроме коммунистических. Не желали знать другого флага, кроме красного. Не могли петь иной гимн, кроме «Интернационала». Звезда и серп с молотом были единственными святыми символами для нас.

Наверное, и Семка О. до поры разделял эти чувства и привязанности. До тех пор, пока не увидел, что от одной ненависти немецкие танки не горят, и злоба к врагу еще не может обращать в бегство его автоматчиков. Для того чтобы убить фашиста, надо выйти с ним на бой, рискуя своей жизнью. И вот тогда-то выше всех идей и лозунгов он поставил свой элементарный обывательский личный интерес.

Саша и Семка дружили с младших классов. Помню так отчетливо, будто школьное детство кончилось вчера. Класс, средний ряд, последняя парта: шумливый, небрежно одетый Сашка и Семочка — аккуратный, в рубашке с белым отложным воротничком, ухоженный, воспитанный. Мать тянулась из последних сил, совмещая работу на заводе и по дому. Семочка был в семье младший, его освободили от забот — учись, ходи в кружки, занимайся спортом. На окопах обнаружилось: не умеет себя обслужить, девочки забирали у него носовые платки, рубашки, носки и стирали — упрашивать, улыбаться, кокетничать «аристократ» умел преотлично. Все годы он был тенью Сашки, и Чесноков по-своему его любил.

…Сашка постучал в окошко тихо, осторожно. Был комендантский час, по улицам цокали подкованными сапогами немецкие патрули да полицаи, но они колотили в двери прикладами. А тут стучал человек, который не хотел, чтоб услыхали посторонние. Семка подошел к окну:

— Кто там? Что нужно?

— Тихо, это я, Семен. Саша Чесноков. Открой!

— С тобой никого?

— Один.

— Я сейчас, сейчас.

Разбудил молодую женушку, пошептались, пошел к двери, не открывая, выспрашивал:

— Так ты один? А почему к матери не пошел? Чем у меня надежнее? Ничего не значит, чья она дочь. Немцы ни с кем не церемонятся.

Но все же открыл.

Саша был в изжеванной шинели, драных сапогах, черный, измученный. Просил укрыть хоть ка ночь. Ради старой дружбы.

— Заходи, — сказал Семка.

Он дал приятелю умыться, покормил, уложил спать. Тот мгновенно уснул. Семен тихо выскользнул из дома и воротился с немецкими автоматчиками…

Когда наши освободили город, Семки там уже не было: с новыми хозяевами удрал на запад.

Я не смогу описать бой комсомольского батальона от начала до конца. Запомнились эпизоды.