Дневник Евы Хейман: читать начало книги онлайн

18 марта 1944 года

В Пеште то и дело воздушная тревога. Знаешь, Дневничок, я ужасно боюсь, что и здесь начнется. Даже писать не могу, потому что все время думаю о том, что будет, если станут бомбить Варад. Я хочу жить, любой ценой.

19 марта 1944 года

Здравствуй, Дневничок мой, ты у нас счастливчик, потому что ты не можешь ничего чувствовать, ты не знаешь, какое страшное несчастье у нас произошло. Немцы пришли! Случилось то, чего до сих пор боялся один только дядя Бела. Мы сегодня проснулись, день – почти весенний, мы с дедушкой пошли в епископский сад. Я очень люблю гулять в епископском саду. Когда Аги была маленькой, у нее это тоже было любимое место для прогулок. Епископский дворец – такой красивый! Дедушка говорит, его построили при Марии Терезии[19], и в нем 365 окон, столько, сколько дней в году. Мы гуляли с дедушкой в саду, и он рассказывал: когда Аги была девочкой, даже гораздо меньше, чем я, ходила только во второй класс, в Вараде был коммунизм. Тогда у дедушки первый раз отобрали аптеку, но не так, как витязь Сепешвари, дедушка все-таки остался заведующим, бабушка тоже работала в аптеке, как и до того, и они получали такое жалованье, что хватало на все. Но, конечно, ни дедушка, ни бабушка не были в восторге от того, что у них забрали аптеку. Как я уже написала, Дневничок, Аги тогда училась в начальной школе, и учительница там стала объяснять детям, что такое коммунизм. Аги тут же вызвалась отвечать и сказала: она поняла все, что говорит учительница, и не жалеет, что у дедушки отобрали аптеку, и она рада, что теперь весь епископский сад будет открыт для детей, и можно будет входить не только в сад, но и во дворец даже. В первое же воскресенье Аги стала упрашивать Юсти, чтобы та повела ее в епископский сад, и они в самом деле вошли во дворец, и Аги весь дворец обежала, видела там даже кровать епископа. Не знаю, почему, но она думала, что епископ спит на золотой кровати, и очень удивилась, когда увидела, что кровать у епископа – такая же, как, скажем, у дедушки, только немного наряднее. Еще Аги во что бы то ни стало хотела выглянуть из каждого окна, которых там 365, но этого ей даже при коммунизме не разрешили, и все равно она пришла домой счастливая, что видела кровать епископа Сечени, а после этого дома заявила, что коммунизм – это все-таки хорошо.

Аги сегодня в первый раз встала с постели к обеду; правда, дедушка сказал, что она – вялая, как осенняя муха, но все-таки она обедала с нами. На десерт был очень вкусный пуншевый торт, было вино и черный кофе. Радио целый день никто не включал. В полдень дядя Бела собрался было послушать новости, но Аги взмолилась: давай сегодня обойдемся без политики, будем жить своей жизнью. Я думаю, Аги имела в виду, чтобы дядя Бела занимался только ею и целый день слушал, что она ему рассказывает. Аги вообще любит болтать, а теперь, после того, как дядя Бела пятнадцать месяцев провел на Украине и четыре месяца – в тюрьме на проспекте Маргит, Аги с утра до вечера и с вечера до утра хочет быть с дядей Белой, чтобы все время с ним разговаривать. В городе все-таки как-то узнали, что Аги и дядя Бела здесь, так что к вечеру к нам пришли подруги Аги. А к дяде Беле пришел его лучший надьварадский друг, дядя Шандор Фридлендер. Так что собралась целая большая компания, а потом дядя Бела и Шандор Фридлендер пошли в кафе. Аги не хотела, чтобы они уходили, она все время боится, что дядю Белу опять заберут и увезут на Украину или посадят, но над ней все смеялись, и даже дедушка сказал: «Ничего не бойся, дочка, давай жить и веселиться, теперь пускай они будут рады, если им повезет и они уцелеют, после того, что они тут натворили». Аги это так объясняет: Каллаи, который сейчас премьер-министр, уже понимает, что немцы войну проиграли, и улыбается им только для того, чтобы они нас не трогали, а сам у них за спиной англичанам подмигивает, чтобы те, когда война кончится и они придут в Венгрию, нас тоже не обижали. Этот Каллаи и американцам посылает тайные посланеия, чтобы они нас не бомбили. Я, конечно, не знаю, кого Каллаи любит на самом деле, но это и неважно, теперь, к сожалению, вообще ничего не важно, важно только, что псы Гитлера все еще здесь.

И десяти минут не прошло, как дядя Бела и дядя Шандор Фридлендер вернулись, оба белые, как стена. Я все еще слышу голос дяди Шандора: теперь нам всем конец, сегодня утром немцы вошли в Пешт. Подруги Аги тут же убежали домой, остались только Шандор Фридлендер и тетя Аги (это его жена, она – лучшая варадская подруга моей Аги). Бабушка включила радио, но там никто ничего не говорил, только марши играли. Как я ненавижу эти марши, в жизни бы их не слышала! Аги сказала, что дяде Беле и дяде Шандору Фридлендер лучше всего сегодня же ночью бежать в Румынию, потому что им здесь оставаться очень опасно, куда опаснее, чем всем нам. Про дядю Белу все знают, что он левый и журналист, а дядя Шандор всегда был социалистом, это тоже многим известно. Потому что, когда Хорти нанес поражение королю[20] и стал в Венгрии наместником, дядя Шандор бежал в Вену и долго не мог оттуда вернуться. Недаром Аги говорит, что порядочным людям всегда приходится бежать из этой страны, иначе их посадят или убьют. А тех, кто бежит за границу, зовут эмигрантами. Эмигрантом быть тоже очень плохо, все они мучаются тоской по родине, а в эмиграции они всегда остаются чужими. Аги и дядя Бела тоже были в эмиграции в Париже, когда здесь началась война, но возвратились: Аги боялась, что много лет меня не увидит, мы даже письма не могли друг другу писать. Конечно, после того как дядю Белу отправили на Украину, Аги очень пожалела, что они вернулись, – но в Париже она так плакала, что дядя Бела уже не мог этого вынести. Если бы Аги так сильно по мне не тосковала и не чувствовала себя в Париже такой несчастной, то дядя Бела не попал бы на Украину, а потом в тюрьму. Но кто знает, тогда, может, с ними еще что-нибудь нехорошее случилось бы: ведь потом немцы и Париж заняли. Ты знаешь, милый мой Дневничок, это я тоже помню. Аги и дядя Бела в то время как раз были дома, в Вараде. И вообще, как только они оказываются дома, Гитлер сразу оккупирует какую-нибудь страну, – так иногда шутит дядя Бела. В те дни они тоже все время слушали радио. Бабушка даже сказала, что эта Аги прямо совсем умом тронулась: среди ночи разбудила родителей и дядю Белу, дескать, она не хочет больше жить, потому что завтра Гитлер войдет в Париж и там возложит венок к могиле неизвестного солдата, а она этого не переживет. Тогда даже я не могла понять Аги, я не знала, что это за могила «неизвестного солдата», и подумала, «неизвестный солдат» – какой-нибудь хороший знакомый Аги, которого похоронили в Париже. Но потом дядя Бела мне объяснил, что символизирует эта «могила неизвестного солдата» в Париже. В общем, бабушка, которая сегодня за полдня ни слова не вымолвила, вдруг вскочила и принялась кричать на Аги, и глаза у нее так дико горели, и она сказала: вы только Аги не вздумайте слушать, Аги на всех беду навлечет, уж она-то, бабушка, заранее знает, Аги как-нибудь сбежит в последний момент, и тогда полиция, ну, и немцы тоже, за ними придут, за дедушкой и бабушкой, а она, бабушка, совсем не хочет, чтобы ее вместо Аги мучили. Еще она кричала на Аги: кто тебя за язык тянул рассказывать, что делают немцы с евреями и с теми, кто им сопротивляется, как они их пытают и истребляют, теперь все это у нее из головы не выходит, она же все равно, все равно не может никому помочь. Все стояли и смотрели на нее испуганно, а Фридлендеры вскочили и ушли домой. Аги попробовала успокоить бабушку Рац, стала ей говорить: в городе ведь не знают, что мы с Белой здесь, только несколько хороших друзей знают, которые были здесь вчера вечером, но они никому не скажут. Но бабушка никак не могла остановиться, все плакала и кричала; в конце концов дедушка заставил ее выпить снотворное, и стало тихо. Но я долго не могла заснуть и слышала, что дядя Бела и Аги тоже не спят. Знаешь милый мой Дневничок, самое ужасное было вот что: когда бабушка уснула, дедушка вышел из спальни, и Аги сказала ему, она всерьез опасается, что бедная бабушка совсем тронется умом, и что тогда будет? Не знаю, что ей ответил дедушка, потому что я как-то незаметно заснула.

21 марта 1944 года

У бабушки Рац и у папы сегодня день рожденья: они родились в один день. Еще вчера в обед мы думали, что папа будет ужинать у нас, потому что Аги его пригласила вместе отпраздновать день их рожденья. Но сегодня все перевернулось, никто уже не думает о том, как отметить эти два дня рожденья, и никто не замечает, что сегодня – первый чудесный весенний день. Хотя погода в самом деле великолепная; если бы не немцы в Пеште, я бы сегодня каталась на велосипеде, а так я даже в школу не пошла. У Аги опять разболелся шов на месте операции, и она не встает с постели. Подруги Аги целый день сидят у нас, знакомые дяди Белы в городе уже знают, что они с Аги приехали, и все хотят попросить у них совета. Дядя Бела всем говорит, что надо добывать фальшивые документы и стараться как-нибудь перебраться в Румынию. Но бабушка, стоит ей услышать про побег, тут же начинает закатывать глаза, хотя и без того ясно, что с Аги нам сейчас никуда не убежать, потому что она еще не оправилась после операции. По радио опять играют марши, дедушка говорит, что в Венгрии сейчас нет правительства, потому что Каллаи ушел в отставку, а Хорти – у Гитлера в Берлине [21]. Вообще-то в Вараде нет пока ни одного немецкого солдата; сегодня кто-то сказал, что немцы пройдут только до Тисы и вмешиваться ни во что не будут. В Венгрию они вроде пришли только потому, что русские очень уж быстро продвигаются вперед. Аги отнесла радио в ванную комнату и там всю ночь слушает новости. Я думаю, с бабушкой в самом деле что-то неладно, она все время говорит, на какие жертвы она пошла ради Аги и ради меня, ну, и еще ради дедушки, а где благодарность за это? Но ведь ни Аги, ни дедушка не виноваты, что немцы вошли в Венгрию, и теперь всем одинаково плохо, только Маришке хорошо, потому что Маришка – арийка.

25 марта 1944 года

Пока – никаких изменений. Я уже и в школе была, но учебный год закончился, больше ходить не надо. Я как раз возвращалась из школы, когда на улицах появились немецкие солдаты с пушками и танками, такие я видела в киножурнале. В Пеште все время – воздушная тревога, радио целый день объявляет о налетах, начинается каждый раз так: Бачка, Байя, берегитесь! – и мы сразу выключаем радио, потому что мне страшно. И вообще, если бы налет был на Варад, то сирены вопили бы тут. Бабушка говорит, на улице арийцы если и здороваются с ней, то с высокомерным выражением на лице, или вообще отворачиваются. Уже есть новое правительство, премьер-министр – Стояи[22]. Больше я ничего не знаю, но Аги говорит: теперь все, не дожить нам до конца войны. Но я очень хочу дожить, хочу где-нибудь спрятаться, лучше всего бы – у Юсти, потому что семью Порослаи не тронут, они арийцы. Бабушке постоянно приходится давать лекарство, в такое время она ни с кем не разговаривает, лишь часами сидит в кресле и смотрит куда-то перед собой. Аги каждый вечер разговаривает по телефону с Пештом. Тамошние ее друзья говорят, что в Пеште все гораздо хуже, так что это очень хорошо, что они сейчас здесь, в Вараде, потому что за дядей Белой там уже приходили из полиции, и даже немецкие полицейские его искали, их зовут: Гестапо. Милый мой Дневничок, я такая несчастная, и зачем только этим гадким немцам надо было сюда приходить! Дядя Бела говорит, русские уже в Румынии, а высадка англичан и американцев – вопрос нескольких дней. Только я думаю, англичанам и американцам давно надо было бы высадиться, а как они это теперь сделают, я не понимаю. Сколько об этом ни думаю, представить никак не могу! Бабушка тоже все время твердит, что все равно не удастся им высадиться, потому что немцы еще очень сильны. Я все-таки думаю, что русские – гораздо сильнее, потому что они уже в Румынии, а это ближе, чем любое море, где можно высадиться на берег.

26 марта 1944 года

Радио все время объявляет воздушную тревогу, или ругает евреев, причем так, как до сих пор еще не было. Я уже и бомбардировок не боюсь, потому что даже воздушная тревога – лучше, чем то, что говорят про евреев по радио. А потом читают всякие указы насчет евреев, о том, что им запрещается делать. Аги сегодня снова говорила с Пештом, рассказывает, там всех их друзей уже забрали немцы, и немцы убивают всех, даже детей. Дневничок, до сих пор я не хотела писать об этом, прогоняла от себя такие мысли, но с тех пор, как немцы здесь, я думаю только о Марте. Она тоже еще ребенок, и все-таки немцы ее убили. Но я не хочу, чтобы меня убили! Я хочу стать фотокорреспондентом, а когда мне будет двадцать четыре года, выйду замуж за какого-нибудь англичанина, арийца, а может, за Пишту Вадаша. Пишту я с тех пор, как пришли немцы, не видела, но я о нем и не думала, потому что вся эта жизнь с 19-го марта – такая ужасная. Хотя мне бы лучше думать про Пишту, чем про Марту, теперь мне уже правда все равно, покупает он в кино Еве Петер бублик или не покупает.

27 марта 1944 года

Сегодня к нам заходила Юсти. Она горько плакала и сказала, что тетя Порослаи разрешила бы мне спрятаться у них на хуторе, но дядя Порослаи сказал, об этом и речи не может быть. Хотя я согласилась бы жить в свинарнике или в коровьем хлеву, делала бы что угодно, могла бы ухаживать за овцами, только бы немцы не застрелили меня, как Марту. Дедушка пытается что-нибудь предпринять. Например, раздобыть фальшивые документы хотя бы для дяди Белы, но ничего не получается. Пока дедушка еще ходит в аптеку, но говорит, это ненадолго, теперь уже не отделаешься пятью тысячами, как тогда, с витязем Райнаи. Юсти мы отдали бабушкины украшения, и еще решили, что больше ничего не будем прятать, потому что, если спрячем, то нас за это могут убить, – так говорит Аги. Вообще теперь все и по всякому поводу говорят: убьют. Будто это не самое ужасное, что только можно представить. А как ужасно, что Аги на каждый звонок кричит: пришли, пришли Белу забирать. Сейчас видно, как сильно она любит дядю Белу: ей и в голову не приходит, что могут забрать и других, не только его.

28 марта 1944 года

Сейчас у нас – тетя Аги Фридлендер. Рано утром немцы и венгерские полицейские забрали дядю Шандора и всех, о ком было известно, что они социалисты или коммунисты. Всю их квартиру обыскали, и с тех пор она не знает, что с дядей Шандором. У нас сегодня топятся три печки. Аги сжигает все книги подряд, ну и письма дяди Белы, которые он писал ей, когда она еще не была его женой. В квартире ужасно воняет гарью! И вообще мы сегодня вечером слышали по радио, что все книги дяди Белы в Пеште сносят в какую-то книгомолку, потому что его книги больше никто не читает, они вредны людям. Вредны не только книги дяди Белы, но и других писателей. Например, Ференца Мольнара, чью книгу, «Мальчишки с улицы Пала»[23] я тоже читала. Что там вредного для людей, честное слово, не знаю. Я так плакала, когда умирает маленький Немечек! Я вообще всегда плачу, когда читаю, что кто-то умирает. Я не хочу умирать, потому что почти еще не жила!

29 марта 1944 года

Сегодня к нам пришли из еврейской общины, забрали почти все постельное белье: немцы каждый день требуют у евреев что-нибудь, то пишущие машинки, то ковры, сейчас вот – белье. Бабушка принялась было торговаться, но потом сказала: а, все равно, пускай уносят. Даже не стала ничего выбирать, а отдала совершенно чужим людям ключ от бельевого шкафа, который прежде даже Юсти и Аги доверяла скрепя сердце. Юсти сегодня опять была у нас. Глаза у нее красные, заплаканные, словно она тоже еврейка; говорит, что не вынесет, если не сможет меня, которую больше всего любит на свете, спасти от того, что, возможно, мне предстоит. Юсти говорит, беда в том, что она – не сама по себе, а прислуга у Порослаи. Какое ужасное это слово, «прислуга», когда речь идет о Юсти. У нас она была никакая не прислуга, она была самой лучшей из нас, это мне Аги сказала, и это так и есть. Когда Аги была девочкой, она тоже любила Юсти больше всех, даже, может быть, больше, чем дедушку! Мы с Аги часто говорим о Юсти, и она как-то сказала, что у каждого человека есть личная жизнь, есть друзья, или он ходит в кино, в театр. А Юсти приходилось уговаривать, чтобы она пошла куда-нибудь; пока Аги жила в Вараде, они вместе ходили в кино, в кондитерскую. А теперь, когда Аги живет в Пеште, Юсти только со мной куда-нибудь ходит, или с бабушкой. Юсти и замуж не вышла, как другие женщины, а от Аги я знаю, что когда Юсти стала ее гувернанткой, она была очень привлекательной девушкой; она не только Аги воспитывала, но и во всем нам помогала, и все время трудилась. Эта Юсти – чистая пчелка, часто говаривала Аги, и добавляла, что без Юсти она просто не может представить нашу жизнь. А теперь Юсти стоит перед нами и ломает руки. Никогда я еще не видела ее в таком отчаянии, потому что раньше, если у нее были какие-то неприятность, я только утром замечала, что у нее заплаканные глаза, а днем она ходила еще более бледная, чем всегда. Аги сказала, что ни она, ни я, ни бабушка – никто из нас не сможет по-настоящему отблагодарить Юсти за то добро, с каким она к нам относилась. Конечно, когда она станет старой и больной, мы будем за ней ухаживать, пускай чувствует, что наш дом – это и ее дом. И это еще самое малое, что мы можем для нее сделать. У нас-то дом пока есть, а ей все же пришлось уйти от нас, потому что Гитлер теперь хозяйничает в мире! Господи Боже, милый Боженька, сделай так, чтобы мы не умерли и чтобы Юсти вернулась к нам! Я хочу жить! Господи, правда же, Ты лишь случайно смотрел в другую сторону, когда убивали Марту, но теперь-то Ты ведь будешь о нас заботиться!

30 марта 1944 года

Начинается какой-то невероятный кошмар. Сегодня в полдень дедушка пришел домой и сказал, что немцы выкидывают евреев из домов, которые получше, выгоняют прямо в том, что на тебе надето, и никто даже не спросит, где они будут спать. Соседи рады бы пустить их к себе, но дедушка говорит, бывает, что соседей, которые дали им приют, спустя какой-нибудь час тоже выгоняют из дома, так что все больше семей оказывается на улице. Бедной бабушке только этого не хватало, до сих пор одна лишь Аги вскрикивала от страха, когда в дверь звонили, и прижимала к себе дядю Белу так, словно собиралась его задушить. А теперь уже и бабушка на каждый звонок вздрагивает и начинает рыдать, и говорит: вот и до нас дошло, и мы теперь остаемся бездомными. Людей выгоняют уже по соседству с нами, после эээ обеда я видела из окна детской, как дядя Вальдманн с семьей выбегали из дверей с одной маленькой сумкой и с каким-то узлом, а трое немецких офицеров стояли в воротах, один из них еще и пнул дядю Вальдманна, когда тот уходил, чтобы отдать свой уютный домик проклятым немцам. Я никому не стала об этом рассказывать, даже Аги и дяде Беле. Из всей семьи один дядя Бела пока держится спокойно, ну, еще дедушка. Дедушка сказал Аги: «Дочка, мне уже в общем все равно, мне шестьдесят один год, я так устал, так много трудился в своей жизни, у меня было так мало радости, – да ты лучше всех это знаешь!» Только этого Аги и не хватало еще, чтобы зарыдать еще отчаяннее! Она стала так утешать дедушку, что даже я расплакалась, когда она сказала ему: «Папочка, я так хочу, чтобы мы жили долго, чтобы у тебя была хорошая, спокойная старость, ты увидишь, все будет хорошо, только вот это надо выдержать!» Такие вот слова говорила Аги дедушке, и целовала ему руки, голову, как придется. А дядя Бела сказал, чтобы каждый из нас собрал самое необходимое и сложил все в небольшую сумку, потому что нас тоже могут выгнать на улицу в любую минуту, как дядю Вальдманна с его семьей. Туг пришла тетя Аги Фридлендер и рассказала, что дядя Шандор сейчас в подвале ратуши, там что-то вроде тюрьмы для политических. То есть кто социалист или коммунист, все они – политические заключенные. Я спросила у дяди Белы, могут ли нашу Аги тоже в подвале ратуши запереть, она ведь социалистка. Но дядя Бела ответил, чтобы я об этом не думала, потому что дядя Шандор – он был активный социалист, Аги же социалистам только сочувствует. С тех пор как сюда пришли немцы, я на улицу стараюсь не выходить, так что папа обычно сам к нам приходит. Ах, как мне хочется встретиться с подругами, вдруг тогда удастся забыть, пускай хоть ненадолго, что здесь у нас немцы. Папа держится относительно спокойно. Сегодня он спросил у Аги, может, мне тоже перейти в католичество, он-то, собственно, уже давно католик. Аги не против, она на все согласна, лишь бы как-нибудь мне помочь, но сейчас, к сожалению, действуют расовые законы, так что неважно, какая у тебя религия, все равно это не поможет. Сначала я не поняла, что такое расовые законы, но потом вспомнила: это, конечно, тоже придумал Гитлер, и называется это – Нюрнбергские законы[24], я очень много слышала и читала о них. Суть там в том, что нужно быть арийцем, а не реформатом или католиком. В общем, милый мой Дневничок, нет мне смысла переходить в христианство, хотя дядя Бела слышал, что очень многие собираются это сделать. К тому же христианские священники в Вараде настаивают, чтобы каждый сначала учился шесть месяцев, а только после этого можно принимать крещение. Дядя Бела еще добавил, что церковь нынче основательно дискредитировала себя! Я-то всегда думала, священники – святые люди, они помогают всем, кто в беде. Но оказывается, они тоже помогают только попавшим в беду арийцам, а евреям – нет. Кто же нам-то поможет?

31 марта 1944 года

Сегодня вышло распоряжение: евреи теперь должны носить желтую звезду. Написано, какого размера должна быть звезда, и приказано нашивать ее на любую одежду и на пальто. Когда бабушка это услышала, она так разволновалась опять, что мы вызвали врача. Ей сделали укол, сейчас она спит. Бабушка еще не знает, что у нас уже и телефон отключили. Аги хотела позвонить врачу, но ничего не вышло. Тогда дедушка сказал, что у евреев уже ни у кого не работают телефоны, так что за врачом он сам сходит. До сих пор Аги каждый вечер звонила в Пешт, теперь этому конец, я тоже не могу поговорить ни с Анико, ни с Марицей. У евреев и лавки отберут, Пишта Вадаш тоже будет сидеть дома. Только не знаю, кто будет кормить детей, если взрослые не смогут работать. Неужели немцы хотят, чтобы мы все умерли от голода? Хотя Аги считает, такое вполне возможно. Аги сама-то вообще худеет с каждым днем, и шов у нее все болит, и жар мучает. Она с трудом взяла себя в руки, чтобы начать собирать чемоданы, стала складывать туда всякие не очень нужные вещи, так что в конце концов Маришка с дедушкой взялись за дело и собрали чемоданы для всех нас. Аги вообще очень неловкая, поэтому она всегда радуется, что я – такая проворная и умелая. Но теперь она вообще ничему не радуется, только за дядю Белу переживает. Дядя Бела сейчас по-настоящему показал, какой он сильный: целый день нас утешает, а когда у бабушки приступ, только он может ее хоть немного успокоить. А ведь дядю Белу, бедняжку, притесняют не только потому, что он еврей, но и за то, что он левый. эээ

1 апреля 1944 года

Из всех, кого я знаю, кажется, мы одни пока еще живем у себя дома. Скоро наступит день, когда нельзя будет выходить на улицу без желтой звезды, а до этого я переселюсь к Анико: у бабушки приступы теперь случаются очень часто, я в таких случаях вся дрожу, и Аги не хочет, чтобы я смотрела на все это. Сегодня у нас была тетя Бора, она и попросила Аги отпустить меня к Анни: Анни сейчас такая грустная, на нее смотреть больно. Боже мой, сегодня первое апреля, в прошлом году в этот день я тоже была у Анико, и мы весь день придумывали, кому бы устроить розыгрыш. А сейчас – кому придет в голову заниматься такими вещами? Милый мой Дневничок, сейчас я пойду к Анико, Маришка приготовила мне чемоданчик, и еще я возьму с собой клетку с канарейкой. Боюсь, если меня не будет дома, Манди затоскует и умрет, потому что сейчас все думают о чем-нибудь другом, и я поэтому очень беспокоюсь за свою птичку. Манди – такая прелесть, она меня узнает, когда я подхожу к клетке, и сразу принимается петь. К Анни меня проводит Маришка, она – арийка, с ней на улице я чувствую себя в безопасности. Эта Маришка – такая добрая: когда слышит, что у бабушки приступ, тут же бежит за мной и уводит к себе на кухню. В такие минуты я зажимаю себе уши ладонями, чтобы не слышать, как бабушка кричит. И еще я, пока сижу у Маришки, читаю ей вслух «Сыновья человека с каменным сердцем» Мора Йокаи, эта книга лежит у нее в комнате. Но чаще всего я просто плачу, очень мне жалко бабушку, хоть я и боюсь ее, когда у нее приступ. Тебя, Дневничок, я возьму с собой, будь спокоен, один ты не останешься, ты – мой самый-самый верный друг.

5 апреля 1944 года

Сегодня Маришка пришла за мной к Анни и пришила мне на бежевое весеннее пальто желтую звезду, пришила старательно, точно в том месте, где сердце. У Анни я жила пять дней, там было намного лучше, чем дома. Анни вовсе не была такая уж грустная, разговаривали мы мало, больше играли. Только в последний день все испортилось, потому что дяде Пали пришла повестка. Дядя Пали – это папа Анни, я тоже его очень люблю. Всю ночь мы не спали, потому что дядя Пали должен был уходить на рассвете, а ночью они собирали для него чемодан и он прощался с Анни и тетей Борой. Обе они рыдали, как рыдает Аги, если с дядей Белой или с дедушкой случается что-нибудь нехорошее. А я всю ночь думала, что лучше бы это меня выгнали на улицу и пускай бы меня пнул сзади какой-нибудь немец, только пусть никто не забирает дядю Белу у Аги. Но дядя Пали сказал: ты об этом не волнуйся, дядя Бела повестку может получить только из Пешта, а там военные власти не знают, где он сейчас. После этого я немного успокоилась, а дома только дедушке рассказала, что дядю Пали забрали. Но дедушка считает, что это теперь еще не самое скверное, человека забирают все-таки служить, хоть и в трудовых батальонах, а здесь, в городе, немцы теперь всех свозят в школу на улице Кёрёш, да еще и целые семьи выгоняют на улицу. Бабушка сейчас чуть-чуть успокоилась, она целый день занимается уборкой. Правда, Маришка и так все делает, но бабушка говорит, для нее лучше, если она сама моет и подметает. Папу я уже давно не видела, и Маришка после обеда отвела меня к нему. Когда мы сегодня утром шли с Маришкой от Анико, на улице я не очень смотрела вокруг, а может, было еще совсем рано, и поэтому я не видела никого с желтой звездой. Но после обеда, по дороге к бабушке Луйзе, желтые звезды уже попадались. Люди шли по улице такие подавленные, опустив голову. Маришка держала меня за руку, будто маленькую, и мы старались идти побыстрее. Но я все-таки увидела Пишту Вадаша; он меня не заметил, так что я сама с ним поздоровалась. Знаю, это не очень прилично, когда девушка первая здоровается с молодым человеком, но какое имеет значение, прилично ли ведет себя девочка с желтой звездой! Привет, Ева, ответил он, не сердись, я тебя не заметил. Звезда у тебя больше, чем ты сама, сказал он, но не улыбнулся при этом, только посмотрел грустно. У бабушки Луйзы мы встретились с папой. Бабушка мне очень обрадовалась, она выглядела совсем спокойной. Сказала, ей все равно, даже если придется умереть. Ну да, ведь ей семьдесят два года, а мне всего тринадцать. Теперь, когда Пишта Вадаш так приветливо со мной поговорил, я вовсе не хочу умирать! Бабушка Луйза только за папу боится, а еще за тетю Лили, свою сестру, и за меня; она говорит, главное, чтобы мы были здоровыми, потому что тогда все можно выдержать. Пока я там была, прибежала одна соседка и сказала: арестован Эмиль Вейслович, его увели в школу на улице Кёрёш. В его гостинице взломали двери во всех комнатах, и немцы вместе с венграми унесли все, что только можно было. Бабушка, правда, с Эмилем Вейсловичем в ссоре, и все-таки она пришла в ужас. Она считала, что Эмиля Вейсловича трогать не станут, ведь его и так румыны избили, потому что он только венгров любил. Бабушка Луйза даже сказала: вот, оно надо было Эмилю – строить из себя венгра? Теперь вот венгры помогали немцам грабить гостиницу, вместо того чтобы защитить его от них. Потом пришла Маришка, отвести меня домой, и на улице было полным-полно желтых звезд. Маришка даже заметила, ей стыдно, что с нами такое творят. Да, все-таки дядя Бела прав, когда говорит, что арийцы бедняки – лучше, чем арийцы богачи, потому что богачи смеются над нами на улице, а не стыдятся, как Маришка.

7 апреля 1944 года

Сегодня забрали мой велосипед. Я чуть не устроила большой скандал. Знаешь, милый мой Дневничок, уже в ту минуту, когда полицейские вошли в дом, я ужасно испугалась. Я же знаю, что от полицейских, куда бы они ни приходили, сейчас ждать можно только беды. У моего велосипеда и номер был, дедушка платил за него налог. Потому полицейские его и нашли: в ратуше было зазарегистрировано, что у меня есть велосипед. Потом мне было очень стыдно, что я так вела себя перед полицейскими. В общем, милый мой Дневничок, я бросилась на пол и ухватилась за заднее колесо велосипеда, да еще орала полицейским: «Не стыдно вам отбирать велосипед у ребенка! Это ведь воровство!» Мы полтора года собирали на него деньги, продали старый мой трехколесный велик, пеленальный столик, старое дедушкино зимнее пальто, сложили эти деньги, и все равно не хватило. Дедушка с бабушкой, Юсти, Аги с дядей Белой, бабушка Луйза, папа – все дали сколько-то. Сумма все еще не была собрана, а дядя Хофманн уже не продавал велосипед никому, он даже сказал мне: слушай, забирай-ка этот велосипед, папа или дедушка потом расплатятся. Но я не стала его брать, пока не собраны все деньги. А до этого, когда только могла, заходила к дяде Хофманну в лавку посмотреть, на месте ли еще красный велосипед. Как смеялась Аги, когда я рассказала, что как только деньги были собраны, я побежала в лавку и забрала свой велосипед! Но садиться на него не стала, а привела домой. Будто какую-то большую собаку. С первой же минуты я его обожала, и даже имя ему дала – Пятница. Имя это я взяла у Робинзона Крузо, но велосипеду оно очень подходит. Потому что, во-первых, я привезла его домой в пятницу, а во-вторых, Пятница – символ преданности: ведь Пятница был так предан Робинзону. Я надеялась, что велосипед-Пятница станет Робинзону-Еве верным другом, и так все и вышло. За три года он не доставил мне ни одной неприятности, ни разу не сломался, мне ни разу не пришлось за него платить. Марица и Анни тоже дали своим велосипедам имена. У Марицы велосипед зовут Хорси, по-английски horse значит «конь», а у Анни – Берци, просто потому, что это такое забавное имя. Один из полицейских очень на меня разозлился. Сказал: еще не хватает, чтобы всякие маленькие еврейки устраивали спектакль, когда у них забирают велосипед. Еврейским детям велосипеды теперь не полагаются, им даже хлеб не полагается, потому что евреи съедают хлеб, который нужен солдатам. Можешь представить, Дневничок, что чувствует человек, когда такое ему в лицо говорят. Такое я только по радио слышала да в немецких газетах читала. Все-таки это разные вещи, когда ты что-то читаешь или когда тебе говорят в глаза. Да к тому же при этом забирают твой велосипед. Собственно, этот злобный дурак, полицейский этот, что думает: мы украли, что ли, этот велосипед? Мы его купили у дяди Хофманна за деньги, а деньги заработал дедушка, заработали все, кто добавил мне что-то, чтобы его купить. Но ты знаешь, милый мой Дневничок, второму полицейскому, видно, все-таки стало меня жалко. Как вам не стыдно, коллега, говорит он. Неужели у вас сердце каменное? Как вы можете так разговаривать с такой чудесной девчушкой! Потом погладил меня по голове и пообещал, что будет заботиться о велосипеде, написал какую-то бумагу и сказал: не плачь, когда война кончится, получишь свой велосипед обратно. Разве что, может, нужно будет его потом привести в порядок у Хофманна. Когда они ушли, Аги сказала, на сей раз нам повезло, но в другой раз, если что-нибудь заберут, что угодно, мы должны помалкивать. Раз все равно сделать ничего нельзя, то хотя бы пускай эти мерзавцы не увидят, как мы страдаем. Все-таки не понимаю я Аги. Какая разница, видят они или не видят, как мы страдаем! В общем не так трудно догадаться: если у людей забирают все, если у них даже крошки хлеба не остается, тогда все они страдают. Тут действительно все равно, и пускай Аги не хватается за колесо велосипеда и не ревет, на нее кто ни посмотрит – все равно увидит, что она не просто страдает, а весь день и всю ночь ужасно боится за дядю Белу.

9 апреля 1944 года

Сегодня забрали папу. За ним пришли ночью, квартиру его опечатали. Я уже несколько дней знаю, что в школе на улице Кёрёш собраны сотни людей, но до сих пор там находились только богатые, а мой папа – вовсе не богатый, богатая только бабушка Луйза, но теперь и она не богатая, потому что у нее отняли кинотеатр, в лавках опущены ставни на витринах. Арийцы проводят там инвентаризацию, а евреям, хотя и надо вносить арендную плату, но не бабушке Луйзе, а куда-то в другое место. Бабушка же по-прежнему должна платить налоги! О том, что папа находится на улице Кёрёш, я узнала от тети Лили, папиной сестры. Тетя Лили была просто в панике, бабушка Луйза послала ее к нам: она слышала, что папе можно передавать еду, и они хотят, чтобы еду носила я, потому что, если принесет взрослый, полицейские его не пустят внутрь, или сделают как-нибудь так, будто случайно опрокинули посуду, и тогда заключенный пускай хоть от голода умирает! Бабушка Рац начала было кричать, что не разрешит мне туда ходить, ведь если меня увидят на улице, то вспомнят, что дядя Бела – мой отчим, и тогда его тоже заберут. Но Аги сказала, я обязательно должна пойти: по крайней мере, я тогда повидаюсь с папой, да и он наверняка будет рад, если обед ему принесу я, а не кто-то другой. Мы договорились, что если на улице кто-нибудь спросит меня про Аги и дядю Белу, я скажу, что они в Пеште, – они все равно на улицу еще не выходили, и только близкие друзья знают, что они здесь, в Вараде. К двенадцати часам обед был готов: картофельный суп, котлеты с гарниром из тыквы и печенье линцер, – все это я понесла на улицу Кёрёш. По дороге меня многие останавливали, спрашивали, не дедушка ли арестован, не ему ли я несу обед. Я говорила: нет, папе несу. Но сердце у меня при этом сжималось: когда меня спрашивали, я понимала, что точно так же могут арестовать дедушку, и тогда я просто не представляю, что с нами будет и что я буду делать с бабушкой Рац и с Аги.

[19] Мария Терезия (1717–1780) – эрц-герцогиня Австрии, императрица Священной Римской империи, королева Венгрии и т. д. в 1740–1780 гг.

[20] Речь идет о короле Карле IV, племяннике умершего в 1916 г. императора Франца Иосифа I. Унаследовав трон Австро-Венгрии, Карл в декабре 1916 г. короновался как король Венгрии. Но империя стремительно разваливалась; после падения Венгерской Советской республики Карл договорился с Хорти о продолжении своих монархических полномочий – отсюда у Хорти титул регента. Но позже Хорти изменил свою позицию. Когда Карл, в октябре 1921 г., попытался с небольшим войском войти в Будапешт, Хорти удалось мобилизовать армейские части и прогнать короля восвояси. В 1922 г. Карл умер.

[21] Неточность: Хорти, после переговоров с Гитлером, на которых он фактически капитулировал, в описываемый момент был в Будапеште, но бездействовал.

[22] Стояи, Дёме – премьер-министр Венгрии с марта по октябрь 1944 г.; проводил откровенно прогерманскую политику.

[23] Роман для юношества «Мальчишки с улицы Пала» («A Pál utcai fiúk», 1906) венгерского писателя Ференца Мольнара – одна из любимейших детских книг в Венгрии. На русский язык переведена в 1958 г.

[24] Нюрнбергские законы («Закон о гражданине Рейха» и «Закон об охране германской крови и германской чести») были провозглашены по инициативе Гитлера в сентябре 1935 года на съезде Национал-социалистической партии в Нюрнберге и затем единогласно приняты Рейхстагом.