Самые заманчивые цели — шатёр командующего и деревянные механизмы орудий, но, судя по разбросу точек падения, точность попадания на такой большой дистанции зависела исключительно и только откаприза богов: сгорело лишь два орудия да одна смотровая вышка, а шатёр Старика, хоть и был порядком изрешечен, остался несгоревшим.
Те, кто погиб в давке в траншеях, и вовсе приняли глупую смерть, поскольку возле них ни одной ракеты не упало.
Но все эти нюансы — это потом, потом! Сейчас нужно посмотреть, что там с моими подопечными…
Химики все были живы. По крайней мере, из моей «ближней» четвёрки — все. Сейчас они, словно очумевшие от дыма тараканы, сползались все к одной телеге, на краю которой восседал Философ. Похвальная дисциплина, вот только проклятый Философ уже успел засмолить какую-то явно запрещённую хрень.
Я, набрав в грудь побольше воздуха, хотел начать осыпать их всех солдатской бранью, но в этот момент вдалеке, на вражеской стороне, призывно затрубил рог, выводя тягучие руллады. И началось вражеское наступление.
Мы все повернули головы на ту сторону и увидели, что вражеская пехота развёрнута в плотные, строгие шеренги, а не расслабляется возле своих палаток. И эти шеренги неумолимо, в ногу, как на параде, двинулись в нашу сторону, ощетинившись лесом задранных пока вверх копий и гордо подняв боевые штандарты, лениво развевающиеся на утреннем ветерке.
Эта монолитная сплочённость и самоуверенность резко контрастировала с тем, что творилось на нашей стороне, где валялись бесполезные и ко всему равнодушные трупы, орали и ругались раненые, которым оказывали помощь и полковые лекари, и свои товарищи, кого-то перевязывая, кого-то оттаскивая в полковые лазареты; где бродили ошеломлённые, растерянные бойцы и заблудившиеся лошади. Белый кислый дым стлался по земле, от него першило в горле; догорали мелкие очаги «негасимого огня», беспощадно чадящие.
— Философ!!! — я заорал ему прямо в ухо, опасаясь, что он тоже оглушённый и, возможно, невменяемый от дозы курева. — Ты меня слышишь?!!
— Конечно, слышу, и не нужно так кричать, — ответил тот спокойно, глядя в даль мутными глазами.
— Что у вас есть?! «Негасимый огонь»? Горшки с порохом?
— Есть. Сейчас, для обороны, лучше всего смесь пороха и шрапнели, но наши умники дали очень мало: мол, мы обороняться не будем, мы будем вражеские города штурмовать… идиоты.
— Всем понятно?!! — гаркнул я на остальных химиков. — Все горшки с порохом — к бою!!! Все, какие есть!!!
— Против пехоты горшки с одним только порохом — неэффективны, они хороши только стены ломать, — возразил мне какой-то умник.
Я врезал ему пощёчину — несильно, чтобы не потерял сознание от избытка чувств:
— Выполнять приказ, мать вашу так!!!
Вращаясь несколько лет в научной среде, я сделал вывод, что для учёного человека есть только один авторитет — твёрдое слово. Ещё лучше, если оно подкреплено зуботычиной.
— Приводить горшки в боевое состояние!!! — добавил я и помчался к соседям — расчётам боевых машин.
Самыми ближайшими оказались бойцы, обслуживающие требушеты. Они находились примерно в такой же прострации, как большинство легионеров. Сейчас я буду приводить их в чувство…
— Доложить обстановку!!!
— Так это… обстреляли нас… враги наступают!
Хрясь по морде:
— Кто командир расчёта?!!!
— Я! — вытянулся солдат, производящий впечатление самого умного.
— Почему не заряжаете?! Вы что, не видите, что враги наступают?!
— Так это… приказа не было!
Этого бить не будем, просто схватим за грудки и потрясём, как грушу:
— Вот тебе приказ: заряжай, сволочь! Стрельба — по готовности, без указаний! Или пойдёшь под суд за предательство! Понял?!
— Да!
— «Так точно»!
— Так точно, понял!