— Самое же ужасное то, что «пшеничное вино» модифицирует наше зрение лишь в узком диапазоне, открывая только один иной мир, населённый, условно говоря, мелкими гуманоидами с зелёным пигментом кожи. Если он, конечно, действительно зелёный, а не то, что нам доступно к обозрению. А мы, учёные, уже создали такие химические препараты, что позволяют проникать сознанию в неисчислимое множество разных измерений! И даже более того: за границы нашей планеты и даже за границу системы нашей звезды, что обыватели называют «солнцем»! — а это такие ужасающие расстояния, что мозг человека необразованного принять не в состоянии!!!
«Эка тебя штырит… Кстати, прав бы Штырь: шмаль у них действительно знатная.»- подумал я лениво, а вслух добавил:
— Лучше бы вы изобрели такую дурь, чтобы солдаты могли воевать не хуже «чёрных» — хотя бы с полчаса! От этого всем стало бы только лучше. Глядишь, и не убили бы у нас никого… или хотя бы поменьше.
— Вот-вот! Люди, в безбрежном своём эгоизме, желают создавать только то, что наносит вред их ближним. То, что больше убивает. То, что даёт больше сил убивать. А я мечтаю создавать то, что расширит их разум до границ Вселенной…
Второй химик в разговоре участия не принимал, просто молча трясся на подстилке по ходу движения. Судя по задумчивому взгляду, его расширенный разум уже витал как раз где-то на этих границах, очерченным главным из их четвёрки. След от пинка, оставленный злобным центурионом, оставался на его заднице не отряхнутым.
— У меня в десятке, представь себе, тоже собрались отъявленные пацифисты, — за исключением, наверное, только Шмеля да Бима с Бомом: этим двум клоунам что спать, что убивать — всё едино: лишь бы не думать. Сначала всей гурьбой в армию припёрлись за деньгами, а тут, оказывается, убивать кого-то нужно.
Мой кашевар тоже часами умеет трепаться, но только о жратве. Рассказывает рецепты изысканных блюд так, что диву даёшься: это сколько же надо потратить сил и времени, чтобы сварганить паршивый салат или котлету! А их, один чёрт, схарчат точно так же, как бобовую похлёбку или свинину с вертела. Одним людям делать нечего — так они изощряются в создании закусок, а других тянет погружаться в иные миры… А всех нас, вообще-то, гонят на убой, словно скотину, — стадом. И не разбираются, кто из нас кашевар, а кто — философ.
Кстати, а что бы ты сказал про такой вот факт? Есть у тебя такая цигарка, чтобы курнуть её — и сразу тебе открылось: кто победит в войне и каким образом?
— В будущее заглянуть невозможно, — авторитетно ответил мне Философ. — Люди, узнав будущее, станут прикладывать все силы, чтобы его изменить, а из-за этого оно станет другим.
— А, быть может, для душ наших умерших тоже есть свой мир? Жрецы ведь уверяют, что душа бессмертна — если так, то где-то ей нужно обретаться. Есть у тебя такая шмаль, чтобы поговорить с покойником?
— Такой состав никто и никогда не изобретёт. У души нет языка и горла, и поэтому она никак говорить ни с кем не сможет. Чтобы пообщаться с душой умершего, нужно сделать так, чтобы твой разум вошёл в мир ушедших душ, а твоя собственная душа стала открытой для прямого общения с ними на ментальном уровне. Но, если ты вошёл в такое состояние, значит, ты — УМЕР. Твоей душе уже не нужно тело: она может находиться как внутри твоей бренной оболочки, так и за тысячи лиг от неё. А оно тебе надо?
— А вот некоторые делают спиритические сеансы, когда душу умершего, наоборот, вызывают в наш мир и заставляют что-то говорить с помощью вызвавшего. Обман это, стало быть?
— Фуфло полное. Ни чёртики зелёные в наш мир перейти не могут, ни души покойников.
— Спасибо. Прямо-таки полегчало…
— Если захочешь увидеть что-то глубже, — ты только скажи. Тебе первые две цигарки вообще бесплатно дам. Больше, брат, не могу: сырьё подотчётное, много не раскидаешь…
— Не нужно мне ваше зелье. И сразу скажу: если вы будете давать его моим людям, то я вам головы точно оторву. За вредительство. И пусть наука будет отброшена на 10 лет назад, как моя жена выражается, но оторву.
Вот так, развлекаясь светскими беседами, я продолжил свою нелёгкий путь.
Между тем дорога раздвоилась, а наш легион выбрал направление, проходящее у подножия пройденных нами исполинов, словно ребёнок, боящийся оторваться от мамкиного подола. Если бы мы продолжили топать прямо, то непременно упёрлись бы в новые горы, с такими же заснеженными шапками, но только уже ледогорские, а не божегорские. Речушка, сопровождавшая нас в последние дни, тоже сделала поворот в нашу сторону, напоминая надоедливую собачку, не желающую оторваться от путника. До нас сверху дошло объяснение, что в данной области эта речка является естественной границей между двумя странами, а весь сыр-бор разгорелся из-за того, что ледогорцы на своей стороне что-то там наколдовали, и речушка круто изменила русло, отрезав от Божегории изрядный кусок плодородной земли. Но я, разумеется, подобное объяснение прослушал вполуха, прекрасно понимая, что у ледогорцев имеется своя правдивая версия…
Места тут были и впрямь благодатные: на сочной траве паслись тучные коровы, а размеры стеблей соломы, снопы которой превышали рот человека, на сжатых участках говорили сами за себя. Чем-то эта область напомнила мне Междуречье — разница заключалась лишь в том, что встречавшиеся нам крестьяне и сёла выглядели богаче, сытнее и спокойнее, — в отличие от Междуречья, издёрганного бесконечными войнами.
А яблоки… боже мой, какие тут были яблоки! Если в палатку занести таких несколько штук, то через полчаса их аромат выдавливал всю мерзость запаха немытых мужских тел, и пахло так, что от сладкого запаха голова шла кругом. Куснёшь такое — и во все стороны летят сочные брызги: оно лопалось, подобно перезрелой виноградной ягоде. За подобную благодать, ей-богу, и повоевать не грех.
Вот и подумайте, уважаемый читатель, о чувствах простого солдата, попавшего в подобный рай изобилия божественного разнообразия… Правильно: Бим и Бом на ходу хватали сочные плоды, свисающие через хлипкие плетни, и азартно чавкали так, что хруст был слышен, наверное, в хвосте колонны легиона. Потом кидались огрызками друг в друга и в кого ни попадя, заливаясь счастливым ржанием, если удавалось попасть в чей-то шлем: уж очень прикольно эти объедки отскакивали от железа…
А Кашевар нашёл другое счастье. В прямом смысле слова. Ему на глаза попалась невзрачная вроде бы травка, но, оказывается, в Славограде и моей стране она считается очень дорогой приправой, за которую богачи платят золотом. Я попробовал стебелёк: ну, да, неплохой привкус, но чтобы платить за него золотыми монетами? — да увольте. Если хочешь аромата — нарви себе укропа на грядке: запах, кстати, чем-то похожий.
В ответ на это Кашевар горестно покачал головой, посетовав, что простому народу предстоит ещё очень долгий путь на пути понимания высокой кухни. И что есть колоссальная разница между тем, чтобы просто набить брюхо и тем, чтобы оценить игру тонких вкусовыхощущений. Мол, он прошёл этот путь, а остальные, увы, почему-то не спешат стать знатоками отличия между вкусом речной ракушки и морской мидии. Я, пристыжённый, не стал ему возражать типа того, что в молодости не считал нужным тратить деньги на изысканные яства, а глупо транжирил их на весёлых девиц и дешёвое пиво. Ибо, если бы Господь Вседержитель вернул обратно мои молодые годы, то я, скорее всего, прожил их так же, не представляя, как можно было бы жить иначе.
Наш 5-й легион дотопал-таки до места всеобщего сбора и начал разбивать постоянный лагерь. При этом «химический» обоз оказался практически в центре общего периметра, а мой десяток, закреплённый за оным, оказался с правого фланга. С одной стороны, это радовало: мы оказались под защитой «толстого слоя» солдат, но, с другой, химики — лакомая цель для врага, в чём мы поимели возможность наглядно убедиться.
Перед химиками расположились требушеты, потом — баллисты и онагры, — всё в строгой зависимости от дальности боя. На открытых телегах развернули стреломёты, способные бить практически в упор, чуть выше голов своих легионеров. По флангам, по типовой схеме, начала обустройство легионная конница.
Позади химиков поставили шатёр Старика, окружённый сплошным защитным кольцом телег и охраны. Плотники застучали топорами, устанавливая смотровые вышки для командования. Повсюду слышалась отъявленная брань, вызванная недовольством от медленной, как казалось отцам-командирам, работы и выявленным нехваткам того или иного: то ли в пути растеряли, то ли вообще не брали, то ли своровали. По счастью, десятку терять особо нечего: две телеги, — и только. Палатка и амуниция, всё шло всегда на виду.
Зазвенели полковые кузницы: шла массовая замена подков и ремонт оружия. Одним словом, с утра до ночи стоял несмолкаемый гул команд, указаний, звон железа, ругачки; кого-то, случалось, наказывали битьём. Потом, на другой день, подтягивались очередные сотни — и в ежедневную какафонию звуков вплетались новые, не сорванные пока голоса.
Наши химики тоже, включились в работу: их заставили готовить боеприпасы, поднося к их дислокации пустые горшки разных форм и размеров. Философ бросил болтать ерунду, и круглый день руководил своими подчинёнными, — при этом все химики жутко пачкались всем, чем только можно, и нам оставалось только догадываться, какую такую чертовщину они творили под нашим носом. Ещё лучше — вообще этого не знать, чтобы спать спокойнее.
Для требушетов и баллист готовили запас камней, благо горы располагались неподалёку. Нетрудно догадаться, что для таких работ запрягли наёмников, выбрав самых никчёмных и вручив им кирки, но мой десяток не тронули — очевидно, он считался теперь элитным, приданным к охране химиков.
Увы, но вдалеке, напротив нас, кипела точно такая же работа, но только там разворачивались легионы вражеские. Видно было, что туда точно также подтягивается пополнение, тоже ставят вышки и требушеты. Если быть точнее, то наш 5-й легион оказался далеко не первым: с нашей стороны уже успели обустроиться три, причём среди развевавшихся штандартов наблюдался даже вымпел 1-го Имперского, — элитная гвардия, вставшая, однако, за спинами других двух легионов.