Европа нового времени (XVII—ХVIII века): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

ВВЕДЕНИЕ

В четвертом томе речь пойдет о полутора столетиях европейской истории после Вестфальского мира (1648 г.), положившего конец длительному вооруженному противоборству блоков католических и протестантских держав. При размытости (и в определенном смысле условности) границ, разделяющих исторические эпохи, освещаемые в томе события и процессы образуют особый этап истории Европы, а вследствие того места, которое она занимала во взаимоотношениях континентов, — и во всемирном развитии.

В Европе в это время проходили разнонаправленные, но тесно связанные механизмом рынка процессы — развитие мануфактуры на Западе и закрепощение крестьянства на Востоке. В передовом регионе (Англия, Голландия) они сопровождались заметно ускоренным Английской революцией середины XVII в. и «Славной революцией» 1688 г. становлением раннебуржуазных государств, в которых господствующее положение наряду с дворянством принадлежало верхушечным слоям торговой и финансовой буржуазии. В Англии, при сохраняющемся полном исключении из политической жизни основной массы народа, утвердились некоторые институты парламентской демократии. В остальной части континента развитие шло в противоположном направлении — резкого укрепления позиций абсолютизма, которому удалось, опираясь на вновь созданные постоянные армии и строго централизованную бюрократию (содержащиеся в значительной мере за счет материальных ресурсов капиталистического уклада в экономике), ликвидировать сепаратизм феодальных магнатов, ограничить или даже свести на нет автономию провинциальных сословных учреждений, права религиозных меньшинств. Сдвиги в социальной психологии способствовали секуляризации жизни образованной части общества при сохранении традиционной роли церкви, изменению космологических воззрений, «научной революции», распространению Просвещения в качестве главной идеологии эпохи.

Итак, речь идет об одном из переломных периодов европейской истории, когда ее течение совершило крутой поворот от изживших себя феодальных порядков старого режима к новому общественному строю — капитализму. Новая эпоха, характеризовавшаяся особым развитием первой формы буржуазных производственных отношений («мануфактурного капитализма»), заявила о себе вначале только в передовых в общественно-экономическом отношении странах — Голландии и Англии. Вместе с тем более или менее ярко выраженные свидетельства ее приближения давали о себе знать и в хозяйственном укладе ряда других стран континента. Общие условия в каждой из стран в разной степени допускали или, напротив, исключали создание крупного мануфактурного производства, вызываемого к жизни состоянием внутреннего и внешнего рынков сбыта.

Мощным ускорением разложения традиционных и становления новых хозяйственных форм являлся сложившийся к тому времени в Европе капиталистический рынок, посредством которого разрушалась былая хозяйственная замкнутость отдельных стран и регионов. Складывавшаяся на этой основе новая общеевропейская экономическая система все более ориентировалась на возможности капиталистической мануфактуры, прежде всего в Англии и Голландии.

Однако капиталистическая мануфактура не имела количественного преобладания над преимущественно докапиталистическими формами общественного производства. Для понимания европейской истории XVII–XVIII столетий важно уяснить тот механизм сложного взаимодействия различных общественных укладов, который привел в конечном итоге к повсеместному утверждению капиталистических отношений. А этот механизм не исключал и такого на первый взгляд противоречащего ведущей тенденции эпохи явления, как утверждение к востоку от Эльбы крепостного права, приобретшего особо жестокие формы со второй половины XVII в. Он действовал и при обнаружившихся в Европе XVII в. признаках хозяйственного кризиса, сказавшегося прежде всего в свертывании внешнеторговой активности. Тема глубинной перестройки экономических и других общественных отношений является одной из важнейших тем данного тома.

Период, начавшийся в середине XVII в., был отмечен глубокими сдвигами не только в экономике, но и в политике. Собственно мануфактурной стадии капитализма в передовых странах Европы теперь соответствовали ранние формы буржуазного политического устройства. Вместе с тем изменения, происходившие в государственном строе большинства стран Европы, стали как бы прямым отрицанием принципов этой перспективной линии политического развития. Монархическая власть не только не была поставлена под вопрос, но, наоборот, тенденции к усилению абсолютистских режимов оставались преобладающими. Как же совместить историческую перспективу политической истории Европы с усилением абсолютистских режимов на большей части Европейского континента? В чем глубинная причина относительной устойчивости социально-политического строя большинства феодальных государств Европы в наступившее новое время? Такова вторая проблема, которую предстоит осветить в данном томе.

Наконец, глубокими и необратимыми в период мануфактурного капитализма были перемены в духовной жизни европейских народов. Наиболее крупным интеллектуальным сдвигом стала секуляризация взглядов европейцев как на природу, так и на общество: утверждение естественно-научной системы воззрений, базирующейся на успехах математики и механики. Суть этого эпохального переворота в общественном сознании европейских народов наиболее ярко проявилась на завершающем этапе «научной революции», отмеченной именами И. Ньютона и Дж. Локка. Огромная дистанция разделяет основы мировоззрения людей, живших в середине XVII в. и естественно-научные представления поколения, видевшего падение Бастилии. Столь же кардинальными были изменения в господствующих философских, экономических и социально-политических взглядах. Каким образом идеология Просвещения, зародившись в Англии, стране, уже пережившей буржуазный переворот, могла оказаться на континенте в своей основе идеологией, готовившей новую буржуазную революцию? Почему носители идеологии Просвещения могли полагаться на просвещенный абсолютизм как на реальную силу, призванную решать назревшие задачи общественного прогресса? В этих тесно взаимосвязанных вопросах заключена еще одна узловая проблема, стоявшая перед авторами настоящего тома.

Говоря о сравнительно быстрых и крутых изменениях в духовной жизни европейского общества рассматриваемого периода, необходимо четко уяснить, что они происходили в условиях в целом медленного, эволюционного развития экономики, характерного для мануфактурного капитализма.

В этом крылось одно из противоречий переходного периода. Совокупность общественных антагонизмов вызывала обострение борьбы социальных групп как в раннебуржуазных странах, так и в странах, где сохранялись устои феодализма. Это находило выражение прежде всего в цепи крестьянских волнений и выступлений городского плебса. В то же время в феодальных странах усиливались противоречия между буржуазией и дворянством, а также между носителями реакционных и прогрессивных тенденций внутри самого господствующего класса феодалов.

С самого зарождения капиталистической эры различные страны Западной Европы — Испания, Португалия, Голландия, Англия — более или менее последовательно выступали носителями различных моментов первоначального накопления. К концу XVII столетия эти моменты системно проявляются в раннебуржуазной стране — Англии — в форме колониальной системы, системы государственных займов, системы, меркантилизма, т. е. политики поощрения промышленности внутри страны, таможенного протекционизма и защиты интересов своей мануфактуры на внешних рынках. Англия, к тому времени уже обогнавшая страну торгового капитализма — Голландию, совместно с ней образует раннебуржуазный регион. Что же касается остальных стран, то их региональная принадлежность определяется мерой приближения или отдаления эволюции их социально-экономического строя от развития раннебуржуазного региона.

В заключение следует обратить внимание на особенности построения данного тома. Оказавшись перед выбором — освещать историю интересующего нас периода по странам или по проблемам, авторский коллектив отдал предпочтение последнему варианту. Важным аргументом в пользу проблемного освещения истории интересующего нас периода стала специфика самого исторического материала. Она заключается в том, что смысловое содержание его сосредоточилось вокруг двух фундаментальной важности процессов: во-первых, становление новой капиталистической экономической и политической системы и, во-вторых, политическая и экономическая реакция на эти процессы стран, в которых старый режим оставался господствующим. Нетрудно убедиться в том, что само историческое сопряжение этих процессов диктовало проблемное освещение фактического материала.

Часть первая

АНГЛИЙСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ И ЕВРОПА В СЕРЕДИНЕ XVII ВЕКА

Глава 1

АНГЛИЙСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ СЕРЕДИНЫ XVII ВЕКА

Эпоха ранних буржуазных революций, к которой принадлежит Английская революция середины XVII в., — одна из самых сложных в истории нового времени. В ней все причудливо и неожиданно переплетено, все противится хрестоматийной ясности явлений и слов, посредством которых они обозначались. Буржуазный экономический уклад, развитию которого эти революции должны были предоставить широкий простор, сам еще только формируется; основные социальные деления (структуры) рождающегося капиталистического общества находятся в мучительном процессе классообразования; революционное действие зачастую выступает в неадекватной ему (и впоследствии отбрасываемой) идеологической оболочке.

Не приходится удивляться, что эта эпоха и в отечественной и в зарубежной историографии остается объектом не только не затихающих, но и все более обостряющихся споров. Твердое, устоявшееся мнение отсутствует даже в вопросе о том, каковы ее реальные хронологические рамки и какие из крупных политических переворотов периода поднимающегося капитализма могут быть с основанием отнесены к разряду раннебуржуазных революций.

В этих условиях единственно надежный путь для исследования интересующей нас революции с целью выяснения ее специфических особенностей — в ряду других революций той же эпохи — открывается, только если обозревать ее в этом ряду. Известно, что установление особенного может последовать за выяснением характерного для всех явлений, связанных с данным классом. С другой стороны, если учесть, что в ходе Английской революции середины XVII в. выявились классические черты ранних буржуазных революций, то станет ясно, что ее изучение приобретает познавательное значение — самой историей произведенного — образца, который в его отправных чертах будет повторяться и в других революциях указанной эпохи.

Английская революция середины XVII в. представляла победу нового строя, победу буржуазной собственности над феодальной. Как кульминационный пункт социально-классовых противоречий, разрывавших европейское общество в XVII в., Английская революция сопровождалась одновременными широкими общественными движениями в других странах континента (так называемая Фронда во Франции, восстания в Неаполе, Барселоне, Лиссабоне, восстание во главе с Богданом Хмельницким на Украине). И хотя эти движения носили еще характер классовых столкновений в рамках «старого порядка», они свидетельствовали о том, что он вступил в полосу всеобщего кризиса. На этом фоне Английская революция середины XVII в. — событие, к которому стягиваются и находят свое объяснение — при всей их видимой разнородности — основные коллизии европейской истории этого столетия.

В 1603 г. на английском престоле произошла смена династии: королей дома Тюдоров после смерти Елизаветы I сменил шотландский король Яков VI, ставший родоначальником новой здесь династии Стюартов (и поэтому значившийся «первым»). Это, казалось бы, чисто внешнее событие в действительности стало важной вехой в истории Англии. Яков I — человек недалекий, но невероятно самоуверенный, плохо знавший условия страны, которой он призван был управлять, и отталкивавшийся в своей политике от готовой догмы так называемой Фридрих «королевской прерогативы» (т. е. абстрактно выраженных прав короны); столь же порочный, сколь и приверженный к роскоши, он быстро оказался во власти фаворитов, превративших свое положение при дворе в орудие собственного возвышения и обогащения.

По иронии судьбы такому королю предстояло стать кормчим страны в период надвигавшейся бури — резкого обострения ее внутренних противоречий и усложнения ее международного положения. В результате уже давно назревавший конфликт между силами, требовавшими обновления всего уклада жизни страны, и силами, отстаивавшими существующий порядок вещей, вскоре стал открытым и непримиримым. Это обстоятельство и позволило Марксу усмотреть в правлении Якова I (1603–1625) «пролог» революции.

К началу XVII в. «старая веселая Англия» уже давно отошла в прошлое. На смену пришла Англия, полная скорби и отчаяния тысяч и тысяч ее сыновей и дочерей, оказавшихся на положении изгоев в своей собственной стране. Для них наступил «железный век». Как это случилось?

Население Англии к середине XVII в. едва достигало 4,5–5 млн человек. Единственным крупным городом страны был Лондон (200 тыс. жителей), другие города (Ньюкасл, Йорк, Норидж, Плимут, Бристоль) не шли с ним ни в какое сравнение. По типу экономики она оставалась страной преимущественно земледельческой — четыре пятых населения проживало в деревнях и занималось сельским хозяйством.

Тем не менее бродилом хозяйственной жизни страны стали уже промышленные отрасли производства, среди которых на первом месте по роли в национальной экономике стояло сукноделие. И хотя по уровню техники и технологии английская промышленность в целом (и производство шерстяных тканей в частности) намного уступала промышленности не только Голландии, но и Прирейнской Германии, те ее отрасли, которые работали не только на внутренний рынок, но и на экспорт, были пронизаны капиталистическими формами производства.

Три района Англии являлись по преимуществу сукнодельческими — юго-западные графства (Глостершир, Сомерсетшир, Девоншир); на востоке (графства Эссекс и Норфолк); на севере (Йоркшир, Уэстморленд). Этому региональному делению соответствовали три сорта шерстяных изделий: на севере производились грубые сукна (в основном на внутренний рынок), на юго-западе — широкие и тонкие, но некрашеные ткани, шедшие на экспорт в Голландию, где их окрашивали и с высокой прибылью (для голландцев), затем перепродавали, и, наконец, восточные тонкие крашеные ткани (технологию их производства привезли осевшие здесь эмигранты из Голландии, бежавшие в конце XVI в. от террора испанцев), шедшие также на экспорт. Этому районированию соответствовало преобладание двух основных политико-экономических типов производства: традиционного — на севере (здесь ремесленник, работавший совместно с подмастерьями и учениками, оставался в основном самостоятельной фигурой в процессе производства и сбыта на рынке произведенного) и нового, капиталистического — на юго-западе и востоке, где преобладала капиталистическая мануфактура[1].

Рабочий день длился 15 часов, что же касается заработной платы рабочих по найму, то она устанавливалась каждый год решением мировых судей исходя из цены минимума необходимых рабочему жизненных средств. За получение рабочими платы, превышавшей установленный максимум, предусматривались штраф и тюремное заключение.

Нетрудно убедиться, что наемный труд в исследуемую эпоху оставался не только фактически, но и юридически подневольным, сохраняя немало черт только недавно изжитого в этой стране крепостничества.

Обратим теперь внимание на судьбу старых ремесленных корпораций, т. е. цехов, В большинстве случаев они внутренне переродились, В результате социально-имущественной дифференциации в них выделилась верхушка разбогатевших мастеров, превратившихся по сути в работодателей (наподобие владельцев раздаточных контор), А основная масса членов таких корпораций оказалась на положении надомных рабочих. Так, например, возникли в Лондоне 5 из 12 так называемых «ливрейных компаний», являвшихся уже в начале XVII в, купеческими объединениями, но с ремесленными названиями.

В другом случае разбогатевшие корпорации, обычно занимавшиеся конечными операциями в данном производстве, например в сукноделии аппретурщики, стригали, красильщики, подчиняли себе экономически цехи, занимавшиеся начальными операциями в данном производстве (в частности, в сукноделии — мойщики и чесальщики шерсти, прядильщики), В целом же существовавшие в корпоративных городах цехи играли двойственную роль; с одной стороны, они сами сближались с капиталистическими формами промышленного производства, а с другой — стесняли их развитие на территории города, поскольку своими регламентами не допускали появления внецеховой промышленности.

Очевидно, что в условиях преобладания капиталистической мануфактуры судьба последней зависела прежде всего от состояния внутренней и внешней торговли, В начале XVII в, еще сохранялась в общем благоприятная для Англии внешнеторговая конъюнктура, Испания все больше клонилась к упадку, Голландия все еще находилась в состоянии войны с ней, Франция только начала оправляться после затяжных гражданских войн. Одним словом, на торговой конъюнктуре Англии все еще сказывалась результаты ее победы над «Великой Армадой» (1588).

В начале XVII в, внешнеторговые связи Англии простирались уже довольно далеко за пределы ближайших европейских соседей. На это указывают сами названия торговых компаний, осуществлявших эти связи. Так, к этому времени уже функционировали компании; Московская (для торговли с Россией); Марокканская; Остзейская (для торговли с Прибалтикой); Левантийская; Гвинейская, В 1600 г, была основана Ост-Индская компания, получившая право монопольной торговли со странами «к востоку от мыса Доброй Надежды до Магелланова пролива», В 1617 г, она уже насчитывала 9514 пайщиков с капиталом в 1629 тыс. ф. ст. Так как торговля с новооткрытыми землями в Америке, Африке и Азии тесно переплеталась с прямым грабежом и началом колониалистской политики, она являлась не только экономическим фактом[2], но и военно-политическим инструментом. Однако к 20-м годам XVII в, рыночная конъюнктура резко ухудшилась. Наступил затяжной торговый кризис — в Европе началась Тридцати летняя война, плавание на морях все чаще блокировалось пиратами, В особо тяжелом положении оказалось английское сукноделие; многие тысячи прядильщиков и ткачей остались без работы. Сократился спрос на промышленные изделия и на внутреннем рынке. Сукнодельческие районы были охвачены народными волнениями. Основную причину наступавших бедствий современники усматривали в торговой политике Якова I, отдавшего практически всю внешнюю торговлю на откуп компаниям, преимущественно лондонским. В то же время и внутренняя торговля была опутана густой сетью всякого рода монополий, лицензий, запретов и изъятий, преследовавших единственную цель — обогатить казну. «Все суконщики, — заявила в 1604 г. палата общин, — и по существу все купцы Англии горько жалуются на сосредоточение торговли в руках богатых купцов Лондона, что ведет к разорению купцов остальной Англии».

[1] Отсюда два значения термина «clothier» («суконщик»): 1) ткач, сам покупавший на рынке необходимое ему сырье и сам сбывавший свои изделия, 2) владелец мануфактуры, предприниматель, лично уже не участвующий в производстве и сохранивший в своих руках только связи с рынком сырья и рынком готового продукта.

[2] Разумеется, дальняя заморская торговля являлась в тех условиях предприятием рискованным (корабли захватывались пиратами, шли ко дну чаще, чем возвращались на родину), но и прибыли были заманчивыми. Так, например, перец в Индии покупался по цене 3 пенса за фунт, а продавался в Англии по цене 20 пенсов. Мускатный орех покупался по 3 пенса за фунт, а продавался по цене в 78 пенсов и т. д. В результате, если из трех отправленных на Восток кораблей домой с грузом возвращался лишь один, предприятие оказывалось прибыльным.