— Чуем, чуем, Кирилла Михалыч! — отвечали пожилые женщины, набрасывая на головы ситцевые разноцветные платки. — Давай-ка, Кирюша, дробушку нам! Чай, гуляем сегодня.
И пошла одна из «девонек» такие кренделя выписывать, что даже Мишка залюбовался.
И ничего не оставалось ему, как снять с плеча трехрядку, сесть рядом с балалаечником и развернуть мехи.
— Дробушку нам! — кричали женщины. — Дробушку!
Заиграл Граммофон, а сам к старичку веселому с вопросом:
— Куда едете-то?
— В Москву, на выставку. А ты куда?
— Я-то… в столицу… учиться…
— Это хорошо… — Балалаечник подмигнул в такт дробушки. — Я тоже в столице учился… И тоже, как ты, инструмент за собой таскал. Слышишь… Во всех тональностях играю…
— Слышу, слышу… — ответил Мишка.
— Ты очень-то не робей. Москва робких не любит. — И весельчак вдруг посмотрел на Граммофона с отеческой добротой.
— А трудно было учиться-то? — осторожно спросил Мишка.
— Еще как! — бойко отвечал добродушный весельчак. — Я тогда после школы сразу в академию попал.
— В академию?
— Ну да, в сельскохозяйственную… В нулевую группу.
— В нулевую?
— В подготовительную. Специально для бедных крестьян… Знаний-то не хватало… А сейчас, видишь! — Балалаечник кивнул на столик в купе. — Сами книги пишем…
Он взял со стола зеленую книжку, бойко протянул Граммофону:
— На память о встрече…
— Что вы… зачем?..
— Держи, держи, парень, — зашумели раскрасневшиеся от пляски женщины. — Кирилла Михалыч зря бумагу не переводит…
— Ты на кого учиться-то едешь? — полюбопытствовал Кирилла Михайлович.
Мишка смутился.
— Артистом хочу стать…
Бабоньки прыснули на все лады. А балалаечник кивнул одобрительно:
— Молодец! В тридцатые годы наш брат крестьянин только мечтал об этом… Голодно было, лихо… Да и необычно как-то простому мужику консерватории да всякие там сценические школы кончать. А ныне! Эх вы, счастливчики пролетарские! Зависть меня гложет, глядя на вас… Ведь я-то всю жизнь артистом мечтал быть, а тут война, затем коллективизация, потом снова война… а теперь все… Земле век служил… — Кирилл Михайлович взял в руки балалайку, погладил ее, поспешно стал одеваться.
— Эх, и растормошил ты мою душу… Ну что ж, и хорошо это… Отважился артистом стать, значит, действуй! И посмелей будь…
Старик улыбался, но в глазах чувствовалась грусть.
— Вот она, матушка-Москва-то! — со вздохом и как-то нараспев громко произнес Кирилл Михайлович. — Давай-ка в честь приезда русскую плясовую рванем.
— Давайте…