Заточенный с фараонами: читать начало книги онлайн

От Великой пирамиды до нас донеслись крики. Это бедуины осадили группу туристов, предлагая им проверить, с какой скоростью можно подняться и спуститься с пирамиды. Рекорд составлял семь минут, однако многие сильные шейхи и сыновья шейхов уверяли, будто им хватит и пяти минут, если они получат для стимула бакшиш. Они ничего не получили, зато мы позволили Абдулле сопроводить нас на вершину пирамиды, откуда открывался ни с чем не сравнимый великолепный вид на сверкающий Каир на фоне неприступных золотисто-фиолетовых гор и на все пирамиды Мемфиса от Абу-Роаш на севере до Дашур на юге. Ясно и заманчиво вырисовывалась на фоне песков ступенчатая пирамида Сахры, которая является переходной от низкой мастабы к настоящей пирамиде. Возле этого памятника переходной эпохи было найдено знаменитое захоронение Пернеба… более чем в четырех сотнях миль к северу от фиванской горной долины, где спит Тут-Анх-Амон. И вновь я будто онемел, охваченный благоговейным трепетом. Картина подобной древности, да еще тайны, которые хранил каждый из этих почтенных памятников, наполняли меня таким благоговейным ощущением бесконечности, какого я никогда не испытывал.

Уставшие после восхождения и измученные докучливыми бедуинами, поведение которых переходило все границы приличий, мы решили не ходить внутрь пирамид, хотя видели, как некоторые особо любопытные туристы готовились ползти по коридорам Великой пирамиды Хеопса. Отпустив местных погонщиков, предварительно щедро заплатив им за услуги, мы с Абдуллой, припекаемые послеполуденным солнцем, отправились обратно в Каир, жалея и не жалея об упущенной возможности. О нижних коридорах пирамид, естественно, отсутствующих в путеводителях, шепотом рассказывали самые невероятные истории, потому что их торопливо перекрывали и запечатывали те самые неразговорчивые археологи, которые отыскивали их и обследовали.

Вне всяких сомнений, слухи чаще всего были беспочвенными, но забавно заметить, что туристам упорно отказывали в ночном посещении пирамид или в посещении самых дальних коридоров Великой пирамиды. Возможно, власти боялись психологического шока, ведь оказавшийся внизу человек вполне мог ощутить себя навечно погребенным под каменной громадой, так как его соединял с наземной жизнью лишь узкий лаз, в котором он мог только ползти и который в любую минуту мог быть завален по воле случая или злого умысла. Все это показалось нам настолько таинственным и искусительным, что мы решили при первой же возможности еще раз побывать на плато. И эта возможность представилась гораздо раньше, чем я ожидал.

Вечером мои спутники почувствовали себя утомленными напряженной дневной программой, и я один отправился с Абдуллой прогуляться по живописному арабскому кварталу. Днем я его уже видел, но мне хотелось посмотреть на улочки и базары в сумерки, когда глубокие тени и мягкий закатный свет должны подчеркивать их великолепие и фантастическую нереальность. Толпы местных жителей редели на глазах, но на улицах все еще было шумно и людно, когда мы наткнулись на подгулявших бедуинов в Суккен-Наххасине, что значит рынок медников. Их заводила, наглый малый с тяжелыми чертами лица и в лихо заломленной феске, заметил нас и, по-видимому, узнал, не проявив при этом никакой радости, моего опытного, но наверняка высокомерного и насмешливого гида.

Я подумал, что, возможно, ему не по нраву забавная копия полуулыбки сфинкса, которую я сам воспринимал не без раздражения, или глухой, словно замогильный голос Абдуллы. Как бы то ни было, обмен поношениями в адрес предков не затихал, и вскоре Али Азиз, которого, как я услышал в потоке ругательств, звали именно так, стал дергать Абдуллу за одежду, Абдулла ответил ему тем же, и в конце концов это переросло в настоящую потасовку, в которой оба успели потерять свои священные головные уборы и дошли бы неизвестно до чего, если бы я не вмешался и не развел их силой.

Поначалу мое вмешательство было воспринято с неудовольствием обеими сторонами, однако мне удалось добиться перемирия. Оба противника угрюмо приводили себя в порядок, стараясь сдержать свою ярость, и, приняв высокомерный вид, что было неожиданно и впечатляюще, заключили забавный договор чести, который, как я скоро узнал, принадлежит к самым древним обычаям в Каире. Они договорились уладить свои разногласия кулачным боем на вершине Великой пирамиды после того, как поблизости не останется ни одного любителя осматривать памятники при лунном свете. Дуэлянты обязались привести с собой секундантов, и поединок, который был назначен на полночь, должен был состоять из нескольких раундов цивилизованного боя.

Все эти приготовления вызвали у меня живейший интерес. Бой обещал быть зрелищем увлекательным и неповторимым, ведь даже мысль о древней громаде, возвышающейся на доисторическом плато Гизы и освещенной бледной луной, волновала мое воображение. Моя просьба пришлась Абдулле по душе, и он немедленно принял меня в свою компанию, так что остаток вечера я сопровождал его по разным притонам в самых недоступных для закона районах города, в основном к северо-востоку от Эзбекие, где он по одному подбирал себе банду головорезов для фона и поддержки.

Сразу после девяти мы, усевшись на ослов, которые носили царственные египетские имена или имена именитых туристов – Рамзес, Марк Твен, Дж. П. Морган и Миннехаха, – отправились по лабиринту арабских и европейских улиц, пересекли по мосту с бронзовыми львами грязный и утыканный мачтами Нил и в философской задумчивости поехали под лебахиями в направлении Гизы. Миновало немногим более двух часов, когда мы, заканчивая наш путь, разминулись с последними покидавшими плато туристами и помахали последнему трамваю, после чего мы остались наедине с ночью, прошлым и призрачной луной.

В конце дороги мы увидели огромные пирамиды, таившие в себе смутную угрозу древних времен, которую я не почувствовал в дневное время. Даже самая маленькая из них несла в себе тот же ужас, ведь именно в ней заживо похоронили царицу Нитокрис из шестой династии, ту самую коварную царицу Нитокрис, которая однажды пригласила всех своих врагов на пир в храм рядом с Нилом и утопила их, открыв шлюзы. Я вспомнил, как арабы шептались о Нитокрис и держались подальше от третьей пирамиды при определенных фазах луны. Наверное, о ней думал Томас Мур, когда сочинял строки для мемфисских лодочников:

Мы приехали довольно рано, но Али Азиз со своими дружками нас опередил. Мы увидели их ослов, чьи контуры ясно вырисовывались на фоне пустынного плато в Кафрел-Харам. К этой арабской деревушке направились и мы, вместо того чтобы следовать обычной дорогой к «Мена-хаус», где нас могли заметить и задержать полицейские. Здесь грязные бедуины держат верблюдов и ослов в каменных гробницах придворных Хафры, и отсюда мы пошли через пески к Великой пирамиде, по стертым ступеням которой арабы взбирались без труда. Мне же Абдулла Раис предложил помощь, но я от нее отказался за ненадобностью.

Многим путешественникам известно, что первоначальной вершины пирамиды уже давно нет и наверху ровная площадка примерно в двенадцать квадратных ярдов. Мы расположились на этом мрачном пространстве, и через пару мгновений луна пустыни насмешливо взирала на поединок, который, если не считать выкриков болельщиков, вполне можно было бы увидеть в каком-нибудь второразрядном атлетическом клубе Америки. Здесь тоже хватало запрещенных приемов, и каждый удар, обманный маневр и защитный прием моему не совсем непрофессиональному глазу говорили о неразборчивости в средствах обоих противников. Впрочем, бой скоро закончился, и, несмотря на мое неприятие методов ведения боя, я почувствовал хозяйскую гордость, когда победителем был объявлен Абдулла.

Примирение совершилось на редкость быстро, и за пением и возлияниями я даже усомнился в реальности ссоры. Странно, но мне показалось, будто не бывшие противники, а я оказался в центре внимания, и, напрягая свои скромные познания в арабском, я догадался, что они обсуждают мои профессиональные представления и мое умение освобождаться из любых пут и помещений, причем делают это не только с поразившим меня знанием, но и с вполне определенными неприязнью и скептицизмом. Постепенно я задумался о том, что старинное колдовство Египта не исчезло без следа, но разрозненные фрагменты этого тайного знания, не говоря уж о культовых служениях, сохранились как суеверия среди феллахов, и до такой степени, что сила заезжего хахви, или колдуна, вызывает у них сомнение и ревность. Мне вновь пришло на ум, как сильно мой глухоголосый гид Абдулла напоминает древнего египетского священнослужителя, или фараона, или сфинкса… и я вздрогнул.

Неожиданно случилось такое, что мгновенно подтвердило правильность моих ощущений и заставило меня проклясть мою доверчивость, с которой я отнесся к событиям, оказавшимся всего лишь зловещей инсценировкой. Без предварительных согласований, но, несомненно, по не замеченному мной знаку Абдуллы все бедуины сразу набросились на меня, а так как у них при себе оказались крепкие веревки, то в мгновение ока я был связан так, как мне еще не приходилось быть связанным ни на сцене, ни вне ее.

Поначалу я сопротивлялся, но вскоре перестал, потому что один человек не в состоянии справиться с бандой из двадцати здоровых дикарей. Связав мне за спиной руки, арабы согнули мне колени, сколько было можно, и притянули лодыжки к запястьям, скрепив их неподдающимися узлами. В рот мне сунули кляп, глаза завязали непроницаемой повязкой. Потом, когда они подняли меня на плечи и понесли вниз, я услыхал язвительные насмешки моего бывшего гида Абдуллы, который довольно посмеивался надо мной своим глухим голосом и уверял, что я скоро смогу проверить свое «колдовское могущество» и это быстро собьет с меня спесь, приобретенную мной во время триумфальных побед в Америке и Европе. Египет, напомнил он мне, очень древняя страна, и в ней много тайн, непонятных сегодняшним знатокам, чьи попытки поймать меня в ловушку обычно проваливались.

Не могу сказать, куда и сколько времени меня несли, потому что обстоятельства складывались против меня. Знаю только, расстояние было незначительным, поскольку мои мучители ни разу не ускорили шаг и я совсем недолго был на весу. Именно это обстоятельство заставляет меня содрогаться, стоит мне вспомнить о Гизе и о плато… И неудивительно, ведь туристские тропинки проходят совсем близко к тому, что было там тогда и наверняка есть теперь.

Эта зловещая ненормальность, о которой я говорю, не сразу пришла мне в голову. Когда они положили меня, как ни странно, не на камни, а на песок, то обвязали мне грудь веревкой и протащили несколько футов к яме, в которую меня почти бросили. Довольно долго я бился о выступы в стенах узкого колодца и поначалу принял его за одну из бесчисленных погребальных шахт на плато, пока не лишился всякого представления о какой бы то ни было реальности.

Мой страх усиливался с каждым мгновением. Я не мог поверить, что падение сквозь камни может быть таким долгим, будто эти камни захватили чуть ли не полпланеты, а сплетенная руками смертного веревка такой длинной, что может достать до несуществующих адских глубин, и мне было легче усомниться в собственном здравом смысле, чем принять невозможное. Даже теперь я ни в чем не уверен, ибо знаю, как обманчиво бывает ощущение времени, если находишься в непривычных условиях. Однако я абсолютно уверен, что до тех пор сохранял ясность мысли и по крайней мере не позволял своему воображению отягчать реальность. Единственное, что могло быть, – это своего рода мозговое отклонение, которому далеко до настоящей галлюцинации.

Однако сознание я потерял не из-за этого. Моим испытаниям суждено было идти по нарастающей. Началом моего нового страха стало явное увеличение скорости падения. Те, кто распоряжался бесконечной веревкой, уже почти не удерживали ее, и я больно бился о выступы сужающихся стен шахты во время своего головокружительного спуска. Одежда моя порвалась, я чувствовал, как по мне льется кровь, и это ощущение оказалось хуже острой боли. Мой нюх тоже подвергался едва определимой угрозе. Все более усиливающийся запах сырости, как ни странно, не напоминал мне ничего из того, что я знал, зато в нем был пряный намек на аромат благовоний, заключавший в себе как будто элемент издевательства.

Потом наступил психический катаклизм. Он был таким ужасным, таким чудовищным, что его невозможно описать словами, ибо он вырос из моей души и в нем не было никаких подробностей. Нечто вроде экстаза ночных кошмаров или апофеоза дьявольщины. Его внезапность тоже была дьявольской и апокалиптической. То я стремительно несся вниз по ощерившемуся миллионами зубьев колодцу, то летел на крыльях нетопыря сквозь бездны преисподней, взмывая вверх и падая вниз на немереных милях беспредельного пространства, поднимаясь к головокружительным высотам ледяного эфира и ныряя в засасывающие зловонные глубины… Слава богу, ибо он милостиво подарил мне забвение от когтистых фурий сознания, которые рвали на части мою душу и, как гарпии, терзали мой дух! Это первое отдохновение, каким бы коротким оно ни было, придало мне сил и здравомыслия для противостояния еще более страшным воплощениям космического безумия, которые ждали меня на всем моем пути вниз.

II

Далеко не сразу удалось мне прийти в себя после столь жуткого полета по стигийскому пространству. Это было бесконечно болезненно и окрашено невероятными фантазиями, в которых отразилось и то, что я был связан, и то, как я был связан. Я принимал эти фантазии за реальность, но стоило им покинуть меня, и они тотчас тускнели в моей памяти под влиянием последующих ужасных событий, будь они реальные или воображаемые. Я видел себя зажатым в огромной ужасной лапе. Эта желтая волосатая лапа с пятью когтями тянулась ко мне из земли, чтобы раздавить меня. Когда же я перестал в ней сомневаться, то мне почудилось, что эта лапа и есть Египет. В своем видении я оглянулся на события предыдущих недель и увидел, как меня понемногу, ловко и незаметно, обольщает и завлекает дьявольский дух-упырь из древнего египетского чародейства, такой дух, который был в Египте еще до прихода сюда людей и будет тут после их ухода.

Я увидел ужас и нездоровую древность Египта в их неразрывной связи с гробницами и храмами мертвых. Я увидел призрачные процессии жрецов с головами быков, соколов, кошек, ибисов, призрачные процессии, безостановочно шествующие по подземным коридорам и лабиринтам с гигантскими пропилеями, рядом с которыми человек был не более мухи, и приносящие неназываемые жертвы немыслимым богам. Каменные колоссы шагали в нескончаемой ночи, гоня стада усмехающихся андросфинксов к берегам неподвижных рек из дегтя. А позади этого всего я видел несказанно злобную исконную некромантию, черную, бесформенную, жадно преследующую меня во мраке, чтобы разделаться с духом, посмевшим насмехаться над нею и с нею соревноваться.

В моем спящем мозгу разыгрывалась мелодрама чудовищной ненависти и преследования, и я увидел черную душу Египта, заметившую меня и звавшую меня неслышимым шепотом, звавшую и очаровывавшую меня, искушавшую меня наружным сарацинским сверканием, но все время толкавшую меня вниз в безумные от старости катакомбы и ужасы своего мертвого и бездонного царственного сердца.

Потом призраки стали принимать обличье людей, и я увидел моего гида Абдуллу в одеждах фараона и с усмешкой сфинкса на устах. И я знал, что его лицо – это лицо Хафры Великого, который приказал построить вторую пирамиду и переделать лицо сфинкса по своему подобию, а еще построил огромный храм при входе, мириады коридоров которого археологи собираются отнять у колдовского песка и молчаливого камня. Я смотрел на длинную узкую твердую руку Хафры, точно такую длинную, узкую и твердую, какую я видел у диоритовой статуи в Каирском музее… у той статуи, что была найдена в страшном храме при входе… И я подивился, почему я не закричал, увидев ее у Абдуллы… Эта рука! Она была отвратительно холодной, и она сжимала меня… Холодный давящий саркофаг… Холодный давящий Египет незапамятных времен… Это был сам ночной замогильный Египет… желтая лапа… и они такое шептали о Хафре…

Но тут я начал приходить в себя, по крайней мере я уже не спал и не грезил во сне. Я вспомнил драку на вершине пирамиды, предателей бедуинов, напавших на меня, мое страшное падение в нескончаемые каменные глубины и мой безумный полет в ледяном пространстве с гнилостным благоуханием. Я понял, что лежу на сыром каменном полу и мои путы все так же впиваются мне в кожу. Было очень холодно, и мне показалось, будто я чувствую зловонное дуновение. Порезы и синяки, которые я получил, ударяясь о стены каменной шахты, болели ужасно, и от странного дуновения они жгли меня совсем нестерпимо, так что стоило мне всего-навсего повернуться, и я словно впал в мучительную и непередаваемую агонию.

Я заметил, что веревка натянулась, и заключил, что, где бы я ни был, другой ее конец достает до поверхности. Правда, я не имел ни малейшего понятия, держат ее арабы или уже не держат, так же как не имел ни малейшего понятия, насколько глубоко под землей нахожусь. Вокруг меня стояла беспросветная или почти беспросветная тьма, ибо лучи луны не могли одолеть повязку, но я не сомневался, что мои ощущения обманывают меня, и не верил в бездонность колодца.

Мне показалось, будто я нахожусь в довольно просторном помещении, куда можно попасть сверху через дыру прямо над моей головой, и я подумал, что моя тюрьма, скорее всего, подземный входной храм старика Хафры, или храм Сфинкса, возможно, один из коридоров, который мои гиды не удосужились показать мне утром и из которого я мог бы легко выбраться, если бы нашел дорогу к перекрытому входу. Наверное, мне пришлось бы побродить по лабиринту, но сколько уже таких лабиринтов было в моей жизни!

Первым моим побуждением было избавиться от пут на руках и ногах, от кляпа и повязки на глазах, но это не очень меня заботило, потому что за время моей долгой карьеры выступающего на публике эскаписта куда более изощренные эксперты, ни разу не преуспев, испытали на мне весь свой ассортимент.

Потом мне пришло в голову, а почему бы арабам не поджидать меня у входа и не напасть на меня, ведь по натяжению веревки у них в руках они наверняка заметят, что я пытался освободиться. Это, конечно же, имело смысл лишь в том случае, если я в самом деле находился в Хафровом храме Сфинкса. Дыра над моей головой, где бы она ни была, не могла находиться далеко от ничем не примечательного современного входа возле сфинкса, ведь наверху расстояния совсем небольшие, и любому туристу это отлично известно. Днем я ничего похожего на второй вход не заметил, но не сомневался, что среди песчаных заносов легко спрятать и не такое.

Обдумывая свое положение, я лежал, скорчившись, на каменном полу и почти забыл кошмар долгого падения и кружения по пещерам, которые совсем недавно довели меня до бесчувственного состояния. Теперь мои мысли были заняты только тем, как получше перехитрить арабов, и я решил поскорее развязать веревку, но по возможности не шевелить ее, чтобы она не выдала мою эффективную или неудачную попытку освободиться.