— Ведь ты, милая, все врешь, — с усмешкой говорит она. — Разве можно, не зная человека, рассказать о нем, да еще будущее ему предсказать? Чепуха все это.
— Спроси, красавица, подружек, — они скажут тебе, как я гадаю.
Ленка смеется: — Что было, что есть, что будет! — И, посмотрев на меня, спрашивает: — Сколько тебе лет, Ритка?
— Восемнадцать.
— Грамотна?
— Нет.
— Вот видишь, вся жизнь твоя впереди, а ты свою молодость губишь. Из цеха, говорят, сбежала, не захотела работать, ходишь-бродишь, наводишь тень на ясный день.
Я сажусь с ней рядом и как ни в чем не бывало сую ей в руки колоду карт и прошу, чтобы сняла верхние.
— Ну и пристала, как банный лист! — говорит Ленка и шутя снимает карту.
Я посмотрела ей в глаза, разметала колоду и привычно заговорила: про дальнюю дорогу, про казенный дом, про бубнового короля, который ждет не дождется ее, — и все в этом роде...
Вдруг девушка встает, путает карты: «Все ерунда, Ритка! Хочешь, я тебе сама свою жизнь расскажу? »
И стала при девушках рассказывать, как в войну потеряла родных, как ее на полустанке подобрала беженка и полгода не отпускала от себя. После — детдом. Школа. А после восьмилетки — рыбопромышленный техникум.
— Да мы же с тобой, Рита, на одном пароходе из Владивостока плыли. Конечно, ты не приметила меня, потому что нас, русских девушек, там много было. Приехала сюда, на рыбокомбинат, — меня назначили помощником мастера в закаточный цех. А недавно выбрали комсоргом. Вот тебе и моя жизнь! А ты чепуху какую-то стала плести мне, честное слово!
И стыдно мне сделалось, что карты мои наврали, ничего похожего рассказать не могли.
— А когда приехала на Сахалин, — продолжала Лена, — то поняла, какой это край чудесный, как интересно жить здесь, на берегу океана; только работай, учись. А ребят хороших здесь тоже не меньше, чем на материке. Смелые, сильные ребята.
— И рано будить их не надо: сами чуть свет просыпаются! — шутливо вставила девушка в брезентовой куртке, слышавшая, что недавно говорил Иван Жило.
Я вскочила, забыв про карты, лежавшие на золотом песочке, и хотела уйти, но чувствую — не могу двинуться с места, будто кто ноги мои вдруг сковал.
— Ну, куда же ты, Рита? — спрашивает Лена.
— Сама не знаю куда, — говорю сквозь слезы, сдавившие горло.
— Так ты вернись в бригаду.
— Стыдно мне перед девчатами...
— Ничего нет стыдного. Ну, ошиблась, оступилась. Так ведь все знают, что ты цыганка из табора, что трудно тебе сразу свою судьбу ломать. А не хочешь вернуться на плот, устрою тебя к себе в цех, на закаточный станок. Через два-три месяца хорошую специальность освоишь. Разряд назначим тебе. Вот Ирма Томилина на закатке стоит, спроси Ирму. — И подозвав к себе девушку с короткими косичками и в татарской тюбетейке: — Ирма, поможешь Ритке освоить станок?
— Почему же нет? Было бы у нее только желание...
— Вот видишь, Ритка! Ну как, согласна?
— Не знаю, девочки...
Тут кончился перерыв. Девчата быстро разошлись по цехам. А я стою на берегу одна, не знаю, на что решиться. Сто́ит сделать десять шагов в сторону завода — и я начну новую, такую же, как у девушек, жизнь; вернусь к своим — и все останется как было. Что делать?
С этими тревожными думами жила я целых пять дней. Чтобы не встретиться с Иваном Жило, все это время почти не выходила из хаты. Прикидывалась больной. Он, правда, раза три к нам заходил, но отец дальше порога не пускал его, говорил, что худо мне.
И вот настал день, когда наши цыгане собрались уезжать. Прибежал Брундиков, кричал, ругался, что подвели его, вербовщика; теперь из-за нас, бродяжек, его под суд отдать могут. Однако цыгане и слушать его не хотели. А Иван Жило даже пригрозил ему, что «зацепит» финкой где-нибудь в темном углу и скинет в море.
В этот день отец рано вернулся из кузни. Сходил в баню, оделся во все чистое.