– Одну минуту. Как ты думаешь, что решит Кнессет?
– Будет говорильня. Они в этом очень сильны. Это стариканы, они предпочитают болтовню действиям. Сергуду-Смиту надо было дать им на раздумье не четыре дня, а месяц.
– Значит, ты не думаешь, что они примут решение?
– Примут, конечно. Против. Играть без проигрыша, они всегда предпочитают играть без проигрыша.
– Возможно, именно поэтому они и состарились.
– Ты смеешься надо мной? Дай мне посмотреть на твое лицо.
Двора потянула его, усадив рядом на диване, и увидела, что он и впрямь улыбается. Она не смогла удержаться, чтобы не улыбнуться в ответ.
– Ну что ж, возможно, я начинаю злиться без оснований. Этого еще не произошло. Но так и будет, как я сказала. Вот тогда-то я разозлюсь. Если это произойдет, что ты будешь делать? Если они скажут «нет»?
– Даже не хочется думать над такой возможностью. Вернусь и попытаюсь связаться с Сергудом-Смитом, вероятно. Не могу же я укрываться здесь, когда на карту поставлена судьба всего мира, всех планет. Возможно, мне удастся контакт с атакующим флотом, я расскажу, что знаю. Сейчас нет смысла гадать.
Говоря эти слова, Ян вдруг понял, что они держат друг друга за руки. О чем я думаю, встревожился Ян, после чего понял, что ни о чем не думает. Но чувствует, реагирует физически. И он знал, даже не спрашивая, что Двора чувствует то же. Он хотел спросить ее, но не стал, побоялся. Повернувшись к ней, он увидел, что она смотрит на него. Затем, не делая осознанной попытки, она оказалась в его объятиях.
Прошло неизмеримое время, прежде чем он оторвался от ее губ, но не выпустил ее из рук. Слова ее прозвучали очень тихо:
– Пойдем в мою комнату. Это место слишком часто посещают.
Он встал, но с трудом смог выразить свои колебания:
– Я женат, Двора. Моя жена за много световых лет отсюда...
Она прижала палец к его губам.
– Тсс. У меня на уме химия, а не матримония. Следуй за мной.
Он повиновался. Совершив над собой усилие.
13
Нам, видно, так и не удастся поесть, – сказал Ян.
– Ты очень прожорливый мужик, – ответила Двора. – Большинству мужчин этого было бы достаточно.
Она отбросила ногой покрывало, и коричневое ее тело во всю длину вытянулось в свете утреннего солнца, врывавшегося в окно. Ян пробежал подушечками пальцев по ее боку и по твердой выпуклости живота. Она задрожала от прикосновения.
– Я так рада, что живу, – сказала она. – Быть мертвым, наверное, очень серо и скучно. На этом свете гораздо веселее.
Ян улыбнулся и потянулся к ней, но она отодвинулась и встала – великолепная теплокровная скульптура, которая выгнув спину, поправляла волосы. Затем она потянулась за платьем.
– Это ты заговорил о еде, а не я, – сказала она. – Но как только ты поднял этот вопрос, я осознала, что тоже проголодалась. Пойдем, я приготовлю завтрак.
– Сначала я должен сходить в свою комнату.
Она рассмеялась, вставляя гребень в стянутые узлом волосы.
– Зачем? Мы же с тобой не дети! Мы взрослые. Мы можем делать что захотим и где захотим. Из какого мира ты явился?
– Не такого, как этот. Во всяком случае, тогда он был не таким. В то время в Лондоне – боже, кажется, с тех пор прошли столетия – я полагал, что являю собой весьма самостоятельную персону. Пока не обратил на себя внимание властей. С тех пор я жил в социальном кошмаре. Я не стану рассказывать тебе о трудностях и невзгодах жизни на Халвмерке, не буду даже пытаться. Завтрак – гораздо лучшая идея.
Оборудование здесь было функциональным в отличие от сверхроскошной Уолдорф-Астории. Он отнесся к этому одобрительно. Трубы, шипя и булькая, в конце концов выпустили горячую струю воды. Водопровод работал, и он был уверен, что любой человек в этой стране имеет точно такую же водопроводную систему. До сих пор он не обдумывал концепцию демократий. Равенство физического комфорта – так же, как и равенство возможностей. Голодное урчание под ложечкой отмело все философские раздумья, он быстро умылся и оделся. Затем прошел по запаху в большую открытую кухню, где за длинным деревенским столом сидели молодые мужчины и женщина. Они кивнули, когда он входил, и Двора вручила ему дымящуюся чашку кофе.
– Сначала еда, потом представление, – сказала она. – Как ты предпочитаешь яйца?