Пианино в акациях: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— А сам дом… Он у меня представляется туманно. Но, скорее всего, он в лёгком готическом стиле, но светлый. Высокий, в нём много комнат, но даже я, хозяйка своего убежища, не знаю их всех! Они сразу в голове предстают тёмными образами, как будто там нет света. Или их никто не находил и не исследовал… И обязательно большой, обширный зал. Полупустой, но в нём самое главное.

— Вот видишь, — сказал он, перебив мой рассказ, — внутренний мир — это отдельные дома с местностями. Этот, скажем, ареал — это то, что тебя окружает. А если быть точнее, то, как ты это воспринимаешь.

— Ты хочешь сказать, что я никак не воспринимаю то, что вокруг меня, или…

— А как ТЫ думаешь? Это твои окрестности.

Я промолчала. Я была весьма растеряна не от такого прямого и странного, на взгляд других людей, если бы они слышали наш необычный, мягко говоря, разговор, вопроса, а от того, что я правда не знала, что ответить. Собеседник, как я поняла, заметил, что я слегка смутилась и погрузилась во внутренние размышления и монологи, поэтому он просто непринуждённо смотрел на то, как я сложила руки на перила.

Я опустила глаза. И внезапно мне показалась, что столь важный вопрос я должна решить сама. В одиночку, только в присутствии молчаливых звёзд и луча луны. Мне всегда нравилось смотреть на этот единственный лунный луч, что пролезает сквозь узкую щель между левой и правой шторкой. И под этот свет, как на сцене в театре, видеть танец пылинок без пар. Они еле-еле кружились в почти полной темноте, меланхоличными движениями опускаясь на пол. Где-то в них, в их танце, в их одиночестве я видела себя.

— Мне аж интересно, — сбил поток моих мыслей мальчишка, — а кто, кроме тебя, ещё найдёт забытые комнаты в твоём доме разума?

— Без понятия. А знаешь, что, — я прикусила нижнюю губу и посмотрела вниз, затягивая речь, — я, пожалуй, пойду. Поздно, луна, видишь ли, уже гонит в постель, да и сон мой меня уже заждался.

— Да, ты права, — улыбнулся он, смотря на луну. — Ты завтра придёшь?

— А ты будешь ждать?

— Конечно, — ответил он, спустя мгновения молчания.

Я поспешила сойти с балкона. Бесшумно, но метко, я юркнула в свою комнату и укрылась одеялом. Но в одну секунду я поняла, что на левой половине лица у меня остался его запах. Сладкий, но строгий; стойкий, но не навязчивый. Мне стало приятно, что, несмотря на то, что он ушёл и, наверное, только лёг в кровать, я взяла его частичку с собой. Это как сувенир, о котором он даже не подозревает.

Но не эта мысль сейчас гостила у меня в голове. Я всё думала о своём доме. Меня не так волновало само здание: его образ, размер, наполнения, цветы и формы, стиль. Меня волновало то, что окружает его. Но, как бы не напрягала свои мозговые извилины, я ничего не представляла, кроме тумана и неизведанности. И мало того, что я не имела понятия, что окружает мои стены и крыши, так я ещё и не изведала все комнаты, чуланы, подвалы и чердаки… Для меня оказались такими таинственными, но и в то же время известными. По-видимому, чертоги нашего разума — это как неопробованные конфеты. Ты видишь фантик, на котором написан вкус конфетки, но это ещё ничего не означает. Это лишь 1 % того, какой он на самом деле. Даже две шоколадные конфетки с орешками могут быть разные на вкус. Поэтому, будь я в своём доме разума, как выразился парень, я бы видела эти комнаты, проходила мимо, но не имела и малейшего понятия, что там. Но внезапно я вспомнила слова, которые сказала своему собеседнику, мол, что от моей души ключа нет. Возможно, так и есть. От ворот моих нет ключа, нет ключа и от моего дворца, но от комнат… Большая часть комнат заперта от чужестранца, неведомо как попавшего в мой особняк. Но и приблизительно половина комнат закрыта от меня. И мне даже кажется, что от некоторых из них нет ключа. Не у меня, а совсем нет…

В этот вечер уже немного похолодало, но я ничего кроме пижамы не надела, лишь для уюта накинула на себя плед. На этот раз я пришла пораньше, чтобы немного побыть одной.

С каждым днём я видела ещё больше опавших листьев. Они стаями мёртво лежали на траве, что постепенно засыхала и готовилась к зимней спячки. Иногда мне становилось её так жаль, от её сухости и состояния мертвеца, что хотелось лечь вместе с ней и умирать. Не легонько присесть и прилечь, как будто я в гостях, а именно рухнуться, упасть в её сухие и прохладные объятия, схватиться пальцами за её травинки и стебельки и начать рыдать. А она бы меня обняла, эта трава, стала успокаивать, а мне ни тепло от неё, ни холодно — мне просто стало бы легко и свободно. Я бы смотрела на «едко-голубое» небо и молила бы, чтобы сентябрь никогда не уходил.

Иногда, позволяя себе пройтись по парку или другому природному месту, идёшь и чувствуешь всем сердцем приближение слякоти. Земля смягчается от дождевых каплей, которые текут вниз и вниз, ниже травяной подстилки — мягкими и влажными становятся щёки после того, как по ним протекут узкими водопадами слёзы. Не поле, не ланиты — Долины слёз. И в этих Долинах ты размышляешь о том, что тебя окружает и что с этим происходит. Но у меня — туманы. Плотные, серые, затянутые, нудные… Они всё скрыли с глаз моих. Что же касается меня? Я будто в дверной глазок пытаюсь посмотреть, а мне в глаз летит нож.

Странно, что меня не особо привлекали весна и лето. В весне я иногда видела какую-то пошлость: всё расцветает, птички щебечут, цветочки растут и распускаются — в целом говоря, после зимы словно заново зарождается жизнь на планете. А лето меня вводило меня в смятение и побуждало на некий бунт своей однородностью. Нельзя сказать, что я не любила эти времена года. Но в них не было того, что я находила в сентябре (а не целой осени), когда всё наоборот — постепенно, медленно и незаметно всё умирает. Тепло не щекочет тебя своими ручками, а только холод пробирается сквозь твои рёбра, плавно переходя на гладкие стопы.

Но моя мысль вмиг сорвалась с цепи и убежала (испугалась, поди), когда я обернулась на звуки пианино. Но к моему удивлению, ушки слышали совсем иную композицию. И эта новая мелодия с первых же секунд меня насторожила. Ноты медленно шагали по клавишам, постепенно и постепенно приводя к напряжённой мелодии. Она была такой тяжёлой, мрачной и слёзной, что в горле я почувствовала ком. После её стала сопровождать не менее трагичная подружка — обречённая мелодия. Её нотки были намного выше, она словно пищала на фоне, но именно она была оратором. Она рассказывала о своей обречённости, когда та лишь поддакивала ей на фоне. Она словно говорила, что всё наивности обречены в прах, что всё кончилось и ничего не вернуть. Она парила в воздухе, но вскоре падала. Но после она прошлась по моему телу мурашками, проходя сквозь мои жилы.

— Я где-то это слышала…

— Непременно, — слегка улыбнулся он. — Это очень известная композиция.

— Она нереально пугает и напрягает, даже начинаешь нервничать немного. Она… — замялась я на месте, — словно расширяет диапазон эмоций. Она тебе нравится, но и одновременно ты начинаешь нервничать. Она подавила моё сознание и взволновала моё дыхание. И меня ужасает то, что такую музыку ты играл на ночь. Она же будет меня преследовать.

— Ты от своих эмоций даже предложения правильно построить не можешь. Всё «она» да «она»… И да, я стремился сыграть, скажем, суровую нежность, как и сам композитор, а не вызывать приступ паники.

— Нет, паники здесь нет. Совсем нет. Возможно просто… Здесь слишком много чувствительности. Оно словно тебе режет по венам — медленно, даже ненастойчиво. Знаешь, сердце чуть не останавливается. Особенно это затяжное начало тебя вводит в ступор.

— С чем ты её сравнила?

— С чем-то глобальным. Или одиноким… Или жестоким. Я в растерянности, — развела я руками, — эта музыка породила во мне массу эмоций, чего ещё больше — сравнений. Слишком много. И всё это в голове смешалось. Эта игра мне очень понравилась, хотя меня она напрягла. И мне было и грустно, и страшно, а где-то я ощущала злость, но это меня радовало, и я чувствовала что-то мелкое рядом с чем-то большим. Это очень трудно объяснить.

— А я считаю, что чем глубже в нас проникает какая-то мысль, идея, музыка, смысл, слова, да всё, что угодно, тем хуже мы можем объяснить свои чувства. Появляется какая-то каша вместо слов. Или даже «молоко бежит».

— И на этот раз ты вложил больше стараний усилить значимость этой композиции.

— Именно так.

— Ты словно их сам породил, а не нянчишься с чужим ребёнком.

— То, что мы создаём с любовью и желанием — дети наших разумов.