Помогая Наде одеваться, придерживая ее шубку, он вдохнул незнакомый слабый аромат ее волос. «Чудо, — подумал он. — Она вся чудо! А я старый издерганный хрыч».
На улице ветер стих, было морозно и необыкновенно светло.
— Как же Алеша один дома? — спросила Надя.
— Он привык.
— Вы часто уходите по вечерам?
— Бывает. Я подрабатываю, даю уроки математики оболтусам, которых родители прочат в институт.
— Ах, так вы репетиторствуете? Вот откуда эти шальные полтинники на чай.
Они дошли до остановки автобуса.
— Может быть, пройдем пешком немного? — нерешительно предложила Надя, поражаясь собственным словам.
— Как угодно.
— А вам не угодно?
— Мне угодно, что вам угодно.
— Не умеете вы ухаживать, Федор Анатольевич. Знаете, как за мной мальчики в университете ухаживают? С трепетом, — она соврала, конечно. Никто за ней, собственно, не ухаживал, если не считать Виктора Муравьева. Так тот не ухаживал, а подстерегал.
— Вам все к лицу, Надя, кроме пошлой игривости.
— Федор Анатольевич, а почему вы то «ты» мне говорите, то «вы». Давайте перейдем на «ты». Можно, я буду называть вас Федей?
— Пожалуйста. Если угодно.
— Угодно, угодно. Посмотри, Федя, какой прекрасный зимний вечер. Стоит ли в такой вечер закапываться носом в землю… Посмотри, какая красивая девушка шагает рядом с тобой. Ну, погляди на меня, Федор.
Они проходили мимо железного забора Института стали и сплавов. Пугачев резко дернул ее за руку и потянул к себе. Гнев исказил его черты, как писали в старину.
— Ты дразнишь меня? Зачем? Это подло!
— Федор Анатольевич, миленький, я…
Он стиснул ее, как мяч, неудачно, больно поцеловал в угол рта, оттолкнул, замер.
— Вот те на! — сказала Наденька. — Сколько огня в пожилом человеке.
Она смеялась. Губы ее смеялись, но не глаза. Он не мог понять, что это. Почему она смеется?.. Ах, да. Она смеется, потому что он смешон. Смешон со своим поцелуем, со своими разглагольствованиями, со своей упадочнической жизнью. Смешон, как сто клоунов на арене цирка. Все, что раньше с ним происходило — год и десять лет назад, — было не так убийственно, как этот смех. Раньше он только приближался к финишу, а теперь достиг его. Наконец-то! Он поцеловал в порыве безрассудства милую, изумительную, умную девушку, и она испытала не испуг, не гнев, не неприязнь, не обиду, нет — он рассмешил ее до слез. Вон как рассмешил — до родимчика.
— Простите, — сказал он. — До свидания.
И пошел вихляющей походкой, сознавая и надеясь, что со спины он еще смешнее.
— Куда же вы? — окликнула Надя и побежала за ним.
Догнала. И увидела, что Пугачев плачет. Вернее, не плачет, а дергается, давится хрипом. Словно его ранили в спину, пока он уходил от нее, и сейчас он упадет в снег.
— Я не хотела вас обидеть! — сказала Надя. — Перестаньте! — крикнула она. — Да перестаньте вы дергаться, как преступник на электрическом стуле.
Она потянула его за рукав к заборчику.
— Послушайте, Федор Анатольевич, так невозможно. Нельзя так! Я смеялась от неожиданности. Федор, меня никто так не целовал, с наскоку. Да знаете ли вы, сколько мне лет, в конце-то концов? Мне семнадцать лет. Что вы себе вообразили? За кого меня принимаете? Я смеюсь, когда мне не по себе. Ну перестаньте, прошу вас! Повернитесь ко мне. Люди вон смотрят. Как не стыдно! Из-за вас у меня судорога в нежном теле.