— Как за полночь? — изумился мой собеседник. Мне даже показалось, что он побледнел, если только может бледнеть такая коричневая темная маска: вернее, он поседел, а его глаза горячо сверкнули.
— Вы ошиблись, еще нет двенадцати.
— Уверяю Вас, било двенадцать, когда моя карета въезжала в Ригу.
— А, черт возьми!.. — крикнул этот молодчик в синем кафтане. — Хозяин!.. где хозяин?!..
Он отвернулся от меня защелкал пальцами. И тотчас я увидел, что от его щелчков со звоном падают на стол желтые червонцы. «А! — смекнул я. — Вот так встреча…»
Мне достаточно было бросить взгляд на его тень из стены, чтобы я понял, что передо мною сам господин Черт. А на красных пуговицах, что горели, как уголья, я тотчас же разобрал адский герб: оленьи рога.
— Постой, голубчик, не буди–ка хозяина.
И я крепко ухватил его за руку.
— Что Вам угодно? — повернулся он ко мне, оскалив зубы.
— Чтобы Вы рассказали мне Ваш секрет выщелкивания из пальцев червонцев.
— Вы пьяны, барон, вам показалось.
— А, вот как: вы знаете, что я барон! Нет, вам не отвертеться.
И я выхватил шпагу. А на эфесе, как Вам известно, у меня серебряный крестик с двумя рубинами.
— Я тебя тогда закрещу, чертов сын!..
Молодчик в синем кафтане задрожал, но сделал презрительное лицо.
— К чему эти шутки? Мне вовсе не весело.
— Потрудитесь сказать, господин Черт, почему Вы здесь, в Риге…
— Проездом. Еду из Парижа в Московию.
— Какая цель Ваших путешествий?
Но вместо ответа он быстрым, как молния, движением выбил из руки мою шпагу. Я успел подхватить ее, но Черт был уже у порога.
Дверь распахнулась. Хлынул снег, ветер, тьма.
— Стой, стой, держите! — кинулся я ему вдогонку. Меня хлестнул по лицу его раздутый синий плащ, подбитый красным сукном. Я схватил его за ногу. Сквозь чулок наколол ладони жесткой шерстью…
Что такое, — почтенные мои госпожи и милостивые государи, что такое?!..
Клянусь Лютером, мушкетами, ведьмами, — мы летим, летим…
Я держу его за ногу и повис в воздухе. Раздут подо мною синий плащ, как парус. Под нами вьюга. Снега ходят. Из снеговой тьмы торчат шпицы рижских колоколен.
— Стой, чертов сын! — кричу я. — Не оторвусь, покуда ты не расскажешь секрета твоих щелчков и червонцев.
Вы понимаете, что важнее его бредней были для меня желтые червонцы, прыгающие с пальцев.
Он бил плащом, как крыльями. Вьюга свистала, шипела.
Помню, что длинной загнутой шпорой ботфорты моей я зацепил за какой–то шпиц. Ботфорта сорвалась и упала в снеговую бездну. Моя ступня стала замерзать, а пальцы закостенели…
И я выпустил колючий чертов чулок.