Сказки английских писателей: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— И, однако же, — промолвил Лопака, — все это, быть может, случилось само собой, без помощи духа. Если я куплю бутылку и не получу шхуну, я зря суну руку в огонь. Я дал тебе слово, это верно, но думаю, ты не откажешься еще раз проверить, существует ли дух на самом деле.

— Я поклялся, что больше не попрошу духа ни об одной услуге, — сказал Кеаве. — Я и так слишком глубоко увяз.

— Да я не об услуге говорю, — возразил Лопака. — Я хочу только посмотреть на него. В этом нет никакой выгоды, значит, нечего и бояться. Мне бы только разок на него взглянуть, тогда я поверю, что тут нет подвоха. Пойди на это ради меня, покажи мне духа, и я куплю бутылку. Деньги у меня с собой.

— Я только одного боюсь, — заколебался Кеаве. — Если дух и вправду очень безобразен, ты не захочешь этого делать, когда на него посмотришь.

— Я своему слову хозяин, — сказал Лопака. — А вот и деньги.

— Ладно, — согласился Кеаве, — мне и самому любопытно. Так выходи, господин Дух, дай нам на тебя взглянуть!

Не успел он промолвить эти слова, как дух выглянул из бутылки и снова, быстрее ящерицы, юркнул внутрь. Кеаве с Лопакой окаменели. Только с наступлением ночи они пришли в себя и к ним снова вернулся голос, и тогда Лопака придвинул Кеаве деньги и взял бутылку.

— Твое счастье, что я хозяин своему слову, — сказал он, — не то я не прикоснулся бы к этой бутылке и кончиком ноги.

Ну что ж, я получу шхуну и малую толику денег на расходы, а потом сбуду эту бутылку с рук, не медля ни минуты, ибо, сказать по совести, этот дух нагнал на меня ужас.

— Лопака, — промолвил Кеаве, — не думай обо мне слишком худо. Я знаю, сейчас ночь, и дорога плохая, и страшно ехать мимо погребальных пещер в такой поздний час, но скажу тебе честно: я увидел духа и не смогу ни есть, ни спать, ни молиться, пока он здесь. Я дам тебе фонарь, и корзинку для бутылки, и любую картину или безделушку из моего дома, которые пришлись тебе по вкусу… только уезжай немедля и переночуй в Хоокене, в доме у Нахину.

— Кеаве, — ответил Лопака, — другой на моём месте, наверно, обиделся бы, ведь я поступаю как истинный друг: не отказываюсь от своего слова и беру бутылку, а ночь, темнота и путь мимо могил в десять раз опаснее, когда у человека такой грех на совести и такая бутылка в руках. Но я и сам до того напуган, что у меня язык не поворачивается тебя винить. Поэтому я уезжаю и молю бога, чтобы ты был счастлив в своем доме, а мне была удача со шхуной и оба мы после смерти попали в рай, несмотря на дьявола и его бутылку.

И Лопака поехал вниз, к морю, а Кеаве стоял на балконе и слушал, как звенят подковы, смотрел, как движется огонек фонаря на тропинке, которая вилась по склону, мимо самых пещер, где с давних времен покоится прах королей. Он дрожал, и складывал руки, молясь за своего друга, и возносил хвалу господу за то, что сам избавился от беды.

Но наступило ясное, солнечное утро, и на новый дом было так приятно смотреть, что Кеаве забыл свои страхи. День шел за днем, а Кеаве не уставал радоваться. Обычно он проводил время на веранде за домом, там он ел, и спал, и читал выходящие в Гонолулу газеты, но, если к нему приезжал кто-нибудь, он шел с гостем в дом и они осматривали комнаты и картины. И слава об этом доме разнеслась далеко вокруг; по всей Коне его называли Ка-Хале-Нуи — Большой Дом, а иногда — Сверкающий Дом, ибо Кеаве держал китайца, который весь день только и делал, что мыл и чистил; и стекла, и позолота, и узорные ткани, и картины — все сверкало, как летнее утро. А сам Кеаве ходил по комнатам и пел песни, так радостно было у него на душе, и, когда мимо проплывал корабль, Кеаве поднимал на мачте флаг.

Так текли его дни, пока однажды Кеаве не поехал в Каилуа повидаться с друзьями. Там его хорошо угостили, а на следующее утро он рано пустился в обратный путь и всю дорогу подгонял коня, очень уж ему не терпелось увидеть свой прекрасный дом. К тому же Кеаве знал, что в эту ночь, единственную в году, мертвецы выходят из могил на склонах Коны, а, спутавшись однажды с дьяволом, Кеаве, понятно, желал избежать встречи с мертвецами. Миновав Хонаунау, он заметил, что вдалеке кто-то купается у самого берега; ему показалось, что это девушка, но она лишь на миг заняла его мысли. Затем он увидел, как развевается на ветру её белая сорочка и красный холоку, когда она одевалась, и к тому времени, как он с ней поравнялся, она уже успела привести себя в порядок и стояла на обочине дороги, свежая после купанья, и в её ясных глазах была доброта. Увидев её, Кеаве натянул поводья.

— Я думал, в этих краях мне все знакомы, — сказал он. — Как это вышло, что я не знаю тебя?

— Я Кокуа, дочь Киано, — ответила девушка. — Я только что вернулась из Оаху. А как твое имя?

— Я скажу его тебе немного позже, — ответил Кеаве, спешиваясь. — Ибо ты, возможно, слышала обо мне и, узнав, кто я, не дашь мне правдивого ответа. А у меня есть одно намерение. Но прежде скажи: ты замужем?

Услышав его слова, Кокуа громко рассмеялась.

— Недурные ты задаешь вопросы, — сказала она. — А сам ты женат?

— Поверь, Кокуа, нет, — ответил Кеаве, — я никогда до этой минуты не помышлял о женитьбе. Но признаюсь тебе по правде: я встретил тебя здесь, у дороги, и увидел глаза твои, подобные звездам, и сердце мое устремилось к тебе быстрее птицы. Если я тебе неугоден, скажи, и я уеду к себе домой, но если ты думаешь, что я не хуже других молодых мужчин, скажи и об этом, и я заверну на ночлег к твоему отцу, а завтра поговорю с этим достойным человеком.

Кокуа ничего не ответила, только посмотрела на море и рассмеялась.

— Кокуа, — снова начал Кеаве, — ты ничего не говоришь, а молчанье — знак согласия, поэтому пойдем в дом твоего отца.

Она пошла вперед, так ничего и не промолвив, и только время от времени бросала на него взгляд через плечо и, прикусив завязки от шляпы, снова отворачивалась.

Когда они подошли к дому, Киано вышел на веранду и громко приветствовал Кеаве, назвав его по имени. Услышав, как его зовут, девушка пристально взглянула на Кеаве, так как слава Сверкающего Дома дошла и до её ушей, и, понятно, такой дом был для нее большим искушением. Весь вечер они веселились вместе, и при родителях девушка была смела на язык и подтрунивала над Кеаве, потому что отличалась живым умом. На следующее утро Кеаве поговорил с её отцом, а потом разыскал девушку.

— Кокуа, — сказал он, — ты подсмеивалась надо мной весь вечер, и еще не поздно приказать мне уйти. Я не хотел называть свое имя, потому что у меня такой прекрасный дом, и я боялся, что ты станешь слишком много думать об этом доме и слишком мало о человеке, который тебя любит. Теперь ты знаешь все и, если не хочешь меня больше видеть, скажи это сразу.

— Нет, — ответила Кокуа, но на этот раз она не смеялась.

Вот как Кеаве получил руку Кокуа. Все свершилось быстро, но ведь и стрела летит быстро, а пуля еще быстрей, и обе они попадают в цель. Все свершилось быстро, но чувства их от этого были не менее глубоки, и мысль о Кеаве пела у девушки в сердце, и голос его слышался ей в шуме прибоя, бьющего о черную лаву, и ради человека, которого она видела только два дня, она готова была покинуть мать и отца и родные острова. Что же говорить о Кеаве! Когда он несся вверх по горной тропинке под утесом, где спали вечным сном короли, он распевал от радости, и голос всадника и цоканье копыт эхом отдавались в погребальных пещерах. С песней приехал он в Сверкающий Дом и сел за трапезу на широком балконе, и китаец удивился, услышав, что его хозяин поет за едой. Солнце скатилось в море, и пришла ночь, а Кеаве разгуливал по балконам при свете ламп, и песня его, несущаяся с горы, будила на кораблях моряков.

— Я достиг предела мечтаний, — сказал он себе. — Это вершина горы. Ничего лучшего у меня уже не будет. Теперь жизнь моя пойдет под уклон. В первый раз я зажгу нынче свет во всех комнатах, и вымоюсь в своем чудесном бассейне с горячей и холодной водой, и лягу спать один в брачной опочивальне.

Он разбудил китайца и приказал ему нагреть воду, и, возясь у топки, тот слышал, как хозяин радостно распевает наверху в освещенных комнатах. Когда вода согрелась, слуга крикнул об этом Кеаве, и тот пошел в ванную, и китаец слышал, как хозяин поет, наполняя водой мраморный бассейн, слышал, как он поет и как пение замолкает, когда Кеаве раздевается. И вдруг песня оборвалась. Китаец слушал и слушал, он окликнул Кеаве и спросил, все ли в порядке, и Кеаве ответил ему «да» и велел ложиться, но в Сверкающем Доме больше не звучала песня, и всю ночь напролет слуга слышал, как хозяин мерит шагами балкон.

А дело было вот в чем: когда Кеаве разделся, он заметил у себя на теле пятнышко, вроде лишая на скале. И тогда-то умолкла его песня, ибо Кеаве знал, что означает это пятнышко, он знал, что его поразила проказа.