Тень Миротворца: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

  - Чего застыл-то, солдатик? - окликнула меня с крыльца хозяйка.

  - Это город какой-то? - спросил я, указывая на кирпичное здание.

  - Так Незлобино же, узловая? Совсем запамятовал, где тебя с поезда-то сняли? Пойдём в хату, нечего тут выстывать.

   Стоять на улице и вправду было немного прохладно. Хотя я в своих кальсонах и незапахнутой шинели этого почти не ощущал. Разве что пар изо рта и быстро заиндевевшие усы говорили о довольно низкой температуре воздуха. Если я и попал в весну 1915 года, то это явно не апрель и не май. Хотя откуда мне знать особенности погоды в Томской губернии этого периода времени? Прадед был откуда-то из тех мест, но, к стыду своему, я не знал даже, как называлось его родное село. В семье много не распространялись о его судьбе. Только и удалось однажды добиться от бабушки рассказа о том, что прадеду удалось выжить в Великой войне, умер он потом, в 1919 году, после одного из допросов в томском ЧК. Даже георгиевские кресты вернули, два из четырёх, золотой и серебряный реквизировали. И всё, точка. Ни одного следа, даже в списках репрессированных.

   А природа вокруг лишь намекала об окончании зимнего сна: ледяные лужи, припорошённые кое-где слежавшимся снегом тут и там пересекали утоптанные до каменистой плотности обочины тропинки, огород белел, сливаясь огромными наметёнными сугробами вдоль улицы, немногочисленные деревья чёрными раскоряченными стражами подставляли свои ветви озябшим воронам.

   Хорошо! Я вдохнул полной грудью, пьянея от небывалого ощущения лёгкости и силы во всём теле. Почти неделя беспамятства, а я как огурчик! Неужто нейротрон уже запустил свой процесс адаптации, и перестройка организма идёт полным ходом? Так прекрасно я себя, наверное, последний раз ощущал лишь в далёкой юности.

   Последовав за хозяйкой в дом, был перенаправлен к жестяному умывальнику, прикрученному в сенях над деревянной лоханью. Мне был вручён вышитый рушник и осьмушка обычного серого хозяйственного мыла. Да, давненько, ещё с армейских времён не держал в руках подобного средства гигиены. Рядом с умывальником стояло жестяное ведро, доверху наполненное водой. Долго не раздумывая, стянул с себя верхнюю исподнюю рубаху и принялся с наслаждением мыться, соскребая грязь мыльными ногтями. Плюнув на стыд, стянул и кальсоны, вымылся снизу до скрипа, то и дело подливая в умывальник воды. И только мельком отметил, что вода в ведре перед тем, как я её начал использовать, была покрыта небольшим слоем льда. А я практически не ощутил никакого дискомфорта от столь холодной воды. Что это? Закалённость и привычка дедова организма? Вполне возможно. Или это начинают проявляться новые возможности? Не рановато ли? Всё же стоит повнимательнее отнестись к своим ощущениям.

   С наслаждением растёр грудь, лицо и шею рушником, для ног использовать такую красоту не решился. Встряхнувшись, как собака после купания, надел на слегка влажную кожу исподнее, накинул шинель и вернулся в горницу.

   Хозяйка хлопотала у настоящей большой русской печи, гремя чугунными казанками. Оглянувшись на меня через плечо, она расцвела улыбкой, полностью преобразившей её простое лицо, сделав его необыкновенно красивым и сбросившей этой женщине сразу десяток лет возраста.

  - Садись, болезный, поедим, чего бог послал. Щей капустных третьего дня наготовила, картохи. Голодный небось? Да чегой-то я? Столько проваляться в лихоманке... Конечно, голодный.

   В ответ я лишь неловко пожал плечами, за меня говорил живот: при перечислении блюд в нём так громко заурчало, что в устном согласии не было нужды.

   Хозяйка вручила мне алюминиевую миску, почти до краёв наполненную немного парящим варевом и краюху сероватого хлеба. С первой же ложки я почувствовал, что поданные мне щи - это то, что называется, доктор прописал. Едва сдерживая себя, я так увлёкся буквально таящим во рту капустным очарованием, что остановился, лишь когда стал скрести о дно миски. Хозяйка при этом, чинно достав из второго котелка картошку и разломив её пополам, отрезала себе ещё половину луковицы, посыпала оба продукта крупной солью и стала, откусывая поочерёдно маленькими крепкими зубками, чинно жевать и поглядывать на меня с одобрением.

   От её состояния на меня повеяло таким уютом и спокойствием, что я и не заметил, как все переживания и страхи улеглись. Потом был неспешный чай с пирогами, наливаемый в пёстрые фаянсовые чашки из небольшого медного самовара, в который хозяйка почему-то просто долила кипятка из закопчённого чайника, в свою очередь, извлечённого из печи. Вот тут-то она и насела с подробными расспросами.

   Мне не было смысла скрывать ничего от гостеприимной хозяйки, тем более, что это оказался удобный способ и самому вместе с моим носителем вспомнить всё, что предшествовало переселению моего нейротрона в предка.

   Отвечая на подробные расспросы Марфы Кузьминичны, так звали мою хозяйку, я старался не подавать виду, что многое из рассказанного заставляло меня безмерно удивляться, ибо многое я узнавал о своём прадеде впервые. И по глубокому моему убеждению, услышав эту историю, даже Уильям Шекспир наверняка вдохновился бы на создание очередного шедевра.

   Родился я, как оказалось, в некоем селе Михайловском, в ничем не примечательной крестьянской семье. Отец мой, то есть прапрадед, Никита Савватеич Пронькин плохо запомнился, поскольку не стало его на свете аккурат, как мне исполнилось пять лет. Мать мою, Евдокию Петровну, вместе со мной взял к себе в дом родной дядька, брат матери. Я был последним ребёнком её, первые трое детей умерли во младенчестве, когда мои родители ещё жили в Саратовской губернии. То ли от голода, то ли от болезней. Этого моя память не сохранила. Скорее всего, второе, так как ещё через два года преставилась от чахотки и матушка, я стал круглым сиротой и стал жить с дядькой, Тимофеем Лукичом Заварзиным. Своих детей у дядьки не было, не обзавёлся. Да и ушёл он ещё очень молодым по всеобщей воинской повинности в войска, прошёл русско-турецкую компанию 1877-1878 годов, ходил в Памирскую экспедицию с генералом Ионовым, воевал в Маньчжурии в Русско-Японскую! Дослужился до подпрапорщика, но так и остался бобылём, не обретя семейного счастья.

   Во время великого переселения в Сибирь почти всё село Михайловское из Саратовской губернии отправилось искать счастья с сотнями тысяч других крестьян. Естественно, при распределении, заселении новых казённых земель и создании новых хозяйств удача больше улыбалась тем семьям, где было больше работников. Новое село, не мудрствуя лукаво, было решено назвать также Михайловским. У покойного отца (прапрадеда) моего был старший двоюродный брат, имевший в семье четырёх сыновей и двух дочерей. Сколько помню, дядька всегда относился к нему с неприязнью, поминая того, как "мироеда" и "крохобора", объясняя мне ещё несмышлёнышу, что такого родственничка не Бог, а дьявол послал, недвусмысленно обвиняя его в бедах моих родителей, которым он отказывал в помощи, сколько не просили. Лишь нанимал отца и мать мою, истративших сторублёвую переселенческую ссуду, но так и не доведших собственное хозяйство до ума, батрачить на своих полях и огородах.

   Сам же дядька мой по матери, Тимофей Лукич, подпрапорщик в отставке, к крестьянскому труду не тяготел, хотя, имея приличную пенсию за выслугу и награды, мог бы сколотить со временем неплохое хозяйство. Скучно было подпрапорщику копаться в земле, да и лет ему было уже довольно много, под шесть десятков. Поэтому, пользуясь связями со своим однополчанином уездным становым приставом Улицким, дед отстроил в тайге заимку и организовал пасеку. Но это было лишь прикрытием. На самом деле страстью деда стала охота. Царские законы и указы о браконьерстве никогда не достигали своей цели в Российской империи, тем более в Сибири. Это и стало основным заработком подпрапорщика. Белка, бурундук, соболь, бурый медведь, рысь - дядька был мастером в своём деле. Выгодно сбывал шкуры в Томске через китайцев. Естественно, делился с бывшим однополчанином. Мне ведь и семи лет не было, когда схоронили мать. Дядька тогда только развернулся со своей пасекой и очень жалел, что не успел помочь нашей семье с обустройством, а теперь уже стало и незачем.

   Тимофей Лукич был немногословным и даже грубоватым человеком. Но меня (прадеда) учил на совесть. Всему, что умел сам. Вся моя одежда, что висела сейчас в спаленке на гвоздях, тоже оказалась бывшей дядькиной. Жаль только, что прожили мы с ним недолго.

   Периодически, особенно осенью и весной, давали о себе знать старые ранения, маялся дядька и ревматизмом, спасаясь барсучьей струёй, баней и обёртываниями в волчьи шкуры, в которых он иногда проводил на печи до нескольких суток. Добывал он шкурок всё меньше, но мне всё ещё запрещал одному ходить на охоту, мотивируя это тем, что денег скоплено достаточно. А ещё к тому времени и знакомец его, пристав Улицкий вышел в отставку. Полагаю, некому было уже прикрывать дядькины делишки, и он беспокоился, как бы я ни попал в неприятности по наушничеству других браконьеров, что изрядно завидовали Тимофею Лукичу и только и выждали случая.

   В декабре 1913 года мне исполнился 21 год. Как сирота, я, оказывается, не подлежал воинскому призыву, а вот старший сын дядьки по отцу рекрутского набора не избежал. Как не возил его отец в Томск нужным людям сметану, масло и мёд, выпрошенный у Тимофея Лукича, дело не сладилось. На что подпрапорщик только плевался да одну за другой смолил самокрутки из самосада, поминая "мироедово семя".

   Летом я обычно нанимался в работники то к одному хозяину, то к другому. Помещичьих имений в Тобольской губернии в отличие от Саратовской было днём с огнём не сыскать, поэтому большинство крестьян платило за землю государству. А батрачили в основном либо безземельные, либо такие, как я, по сиротству. Либо малосемейности. Бедняки, чего уж там, если особо не лукавить. Хоть дядькиного браконьерства и хватало на прокорм да обзаведение охотничьим припасом, но развитие пасеки требовало дополнительных расходов, как и содержание двух лошадей. А так мне удавалось и сена, и овса вдоволь за лето запасти.

   Вести о начавшейся Великой войне дошли до нас лишь к концу короткого сибирского лета 1914 года. Вот тогда-то дядька и зачастил к бывшему приставу в Томск.

   Возвращался он обычно очень пьяным с ворохом газет, початой бутылью самогона, распевая на всю округу строевые песни. К началу января 1915 года, когда положение на Восточном фронте значительно ухудшилось, поездки в Томск участились. Иногда дядька не возвращался по нескольку дней. Забота о хозяйстве полностью легла на мои плечи. Зимняя передержка пчёл требует внимания и заботы. Морозы той зимой особенно запомнились. Холод стоял такой, что старики только покряхтывали, а сельчане лишний раз старались не высовывать носу из хат. А дядька лишь усмехался в подпалённые усы.

   Вот после одной такой ночи ко мне в избу и постучались. Я спросонья не сообразил, кто это мог быть. Дядька обычно возвращался или после обеда, или на вечерней зорьке.

   Оказалось, что это приехал урядник с кем-то из односельчан. Замёрзшие вусмерть тела моего дядьки и его друга, отставного пристава Улицкого, нашли в десяти вёрстах от Томска на проезжей дороге. Пьяные однополчане просто заснули, отпустив вожжи. Лошадь не смогла вырваться из упряжи и тоже пала. Нашли их только через сутки, в понедельник, так как выехали они вечером субботы. Видимо, Тимофей Лукич пригласил товарища в гости. Вот и погостили...

   После скорых похорон и поминок выяснилось несколько неожиданных фактов. Дядька, никому не доверяя, все свои деньги хранил в только ему известной захоронке. Со всеми своими городскими скупщиками-знакомцами предпочитал вести дела лично, учётных бумаг никаких не вёл, всё держал в голове. И теперь, поскольку некому было подсказать мне, к кому обращаться за долгами, так как главный подельник дядьки ушёл в мир иной за компанию с Тимофеем Лукичом, я оставался практически без средств к существованию. Лишь сумма в семьдесят с лишним рублей за последнюю партию мёда, проданную на рождественской ярмарке в Томске, да охотничий домик на выселках, ну и, конечно, ещё пасека.

   Немало по нынешним временам, но... Напомню годочков мне (прадеду) было к тому времени всего-то двадцать три. Горячее сердце, упрямый нрав и жажда приключений, порождённые рассказами дядьки о боевом прошлом, опостылевшая возня с пчёлами и охота, к которой я так и не поимел истинного пристрастия, хотя, справедливости ради, стоит отметить, не ненавидел, считая неплохим приварком в хозяйстве. Да ещё горькая досада на глупость и подозрительность Тимофея Лукича, усилившаяся после того, как я буквально вверх дном перевернул весь погреб и каждый закуток в охотничьем домике. Не поленился обойти несколько временных стоянок в тайге, где хранились капканы и силки. Н и ч е г о...

   В тоске и беспросветности прошли девятины, а, затем и сороковины. Сельский погост замело метровыми сугробами. Из родственников на помины явился и ненавистный двоюродный дядька. Его семейство было теперь для меня единственной роднёй во всём свете. Но сколько ни искал я в себе, не находил к нему и капли родственных чувств. Поначалу он лишь намекал на то, чтобы я продал ему пасеку, сетуя, что такому молодому "не потянуть" одному и "в тягость" будет, мол, и дело загублю, и барыша существенного не получу. И такая меня тоска взяла, что я дал согласие. Съездили в Томск, ударили по рукам в конторе купца Старовойтова, где стряпчие за деньгу малую составили бумагу, в которой с осеннего урожая 1915 года обязуется Назаров Демьян Дмитриевич уплатить мне, Гавриилу Никитьевичу Пронькину триста рублей за пасеку. Просил он, конечно, и дом, да только что-то остановило меня.

   К тому времени я уже твёрдо решил податься добровольцем в Томское ополчение. Как раз объявили очередной набор. Не поленился и сходил в управление полиции, где служил тот урядник, что привёз дядькино тело.